Ольга Брюс – 33 несчастья бабушки Агафьи, или Дневник бабушки Агафьи (страница 5)

— А что я могу? Меня здесь даже не слушают. Дают только какие-то таблетки

— А вот с таблетками поосторожнее, — прошептала Татьяна и огляделась по сторонам, словно боялась, что кто-то может подслушать их разговор.

В палате воцарилась тишина. Татьяна вздохнула, поправила подушку.

— И вправду. Чего я до тебя докопалась? Всё не так уж плохо. Давай спать уже. Глаза закрываются.

«Да, — подумала Агафья, глядя на тусклую лампочку. — Всё не так уж плохо. Не всё ещё потеряно. Не всё».

***

Агафья лежала на спине, уставившись в тусклое пятно на потолке, которое напоминало ей географическую карту какой-то страны. Слова Татьяны — «приживешься», «станешь нашей» — пульсировали в висках.

«Стать их частью? — думала она, и холодный пот прошибал её до костей. — Привыкнуть к вони прокисшей капусты? Перестать быть Агафьей Львовной, а превратиться в беззубую тень, ждущую четверга, потому что по четвергам дают кисель?».

Она вспомнила Машу. Вспомнила тот приторный чай и холодный блеск в глазах дочери. Маша не просто отдала её сюда — она похоронила её заживо, решив, что мать — это старая мебель, которую можно сдать на склад.

«Если я останусь, я действительно умру. Но не сразу. Сначала я сгнию изнутри, как эти стены. Я буду улыбаться санитаркам, выпрашивать лишнюю таблетку и обсуждать с ними своё давление».

Она уже видела это безрадостное будущее, и от всего этого начинало тошнить.

Взгляд её упал на тумбочку Татьяны. Там, под стопкой старых газет, лежал заветный коробок спичек — Татьяна тайком курила в форточку, когда дежурила «добрая» смена.

«Очищение», — внезапно вспыхнуло в голове Агафьи. Она представила, как яркое, живое пламя слизывает серые обои, как оно пожирает эти стены, стирая своими языками всю эту злость, обиду и равнодушие врачей. Это не было безумием — в её сознании это выглядело как высший акт справедливости.

«Я не буду «приживаться» в болоте, — решила для себя Агафья. — Я я просто его уничтожу».

Агафья медленно, стараясь не скрипеть кроватью, протянула руку к соседней тумбочке. Пальцы коснулись шершавого картона. Коробок был полон. Теперь она больше не чувствовала себя чужой — у неё появилась цель, которая делала её сильнее всех в этом здании. Она больше не была жертвой. Она готовилась стать частью истории.

Нормальный у вас ребёнок, не слушайте никого, и ничего не подписывайте

— Людка, ты что, совсем, что ли? Зачем пустила в дом? Не знаешь ведь, кто такая!

— А какая разница, Саш? Я же вижу, нормальная она. Человек в беду попал, а ты сразу — «кто такая, зачем пустила».

— Откуда знаешь, что нормальная? У неё на лбу написано? Или она тебе справку от участкового предъявила?

— Интуиция моя, Саш. Женская.

— Ох уж эта ваша интуиция... Вечно вы, бабы, сердцем думаете, а потом мужики расхлебывают. Ладно. Чур, меня потом не звать, если что. Сама разбираться будешь с этой своей «божьей странницей».

Саша, придя на обед, убеждал молодую супругу Людмилу, что опасно вот так пускать в дом постороннего человека. Особенно если это пожилая женщина, появившаяся невесть откуда.

А появилась она внезапно. Сашка убежал на работу ни свет ни заря, даже чай допить не успел. Люда, оставив спящего сынишку Гену дома, вышла во двор по хозяйству управиться да огород глянуть.

Только подошла к калитке, как видит — стоит. Маленькая, сухонькая старушка в темном пыльном платье. Стоит, вцепившись в штакетник тонюсенькими пальцами, и вся дрожит. Да так сильно, что аж зубы постукивают.

— Бабушка, вам плохо? — испугалась Люда, осторожно подходя ближе. — Вы вся дрожите!

Старушка ничего не отвечала. Она смотрела куда-то сквозь Люду, в её зрачках застыл такой ледяной ужас, что у Люды мурашки побежали по телу.

— Зайдём в дом, — настойчиво предложила Люда, беря её под локоть. — Напою вас чаем, чтобы согрелись, успокоились.

А сама про себя подумала: «Какое там согреться? На улице жара такая, что марево над дорогой стоит, душный июнь». Тут явно дело было не в ознобе. Казалось, бабушка только что увидела саму смерть или какую-то нечисть, от которой кровь в жилах стынет.

В доме Люда усадила её за стол, налила крепкого чая с мятой. Пыталась расспрашивать: откуда она, как зовут, не потерялась ли? Но старушка только мотала головой или смотрела перед собой пустым, тусклым взглядом. Она выпила чай механически, не чувствуя вкуса, и всё так же вздрагивала всем телом.

— Отдохнуть хотите? — Люда заглянула ей в лицо. Пожилая женщина выглядела так, будто не спала целую вечность. — Ложитесь на диван, отдохните, а я пока с делами во дворе управлюсь. Потом приду, кашку сварю, позавтракаем.

Люда едва успела поправить подушку на старом, но уютном диване в большой кухне у окна, как гостья буквально рухнула на него. Стоило её голове коснуться наволочки, как женщина провалилась в сон.

И был этот сон невероятно сладким, почти детским. Женщине снилось, что она снова молода, на ней строгий коричневый костюм, а волосы аккуратно собраны в пучок. Она находилась в своём родном школьном кабинете. Солнечные зайчики весело прыгали по корешкам книг в шкафах. Она ходила от окна до доски, от доски — к крайней парте у стены, где сидел вечно взъерошенный Петька Сидоров. Слышался гул голосов: дети спорили, галдели, шуршали тетрадями, но это был живой, радостный шум.

Она чувствовала тот самый редкий привкус настоящего учительского счастья: «Ты нужна! Ты делаешь важное дело!».

Но вдруг сказочный покой разбился вдребезги. Из глубины сна её вырвал строгий, басистый мужской голос, который, казалось, сотрясал стены дома.

— Короче, Люда, я не знаю! Как завела, так и уводи! — ругался Сашка, вернувшийся на обед. — Я пришел поесть, а тут сюрприз во весь диван! Мы что, благотворительная организация? Чтобы вечером, когда я вернусь с работы, духу её здесь не было! Поняла?

— Да подожди ты сразу бухтеть! — голос Люды был тихим: она как будто старалась не разбудить незваную гостью. — Дай человеку прийти в себя, а там и порешим.

— Порешим? — Саша аж поперхнулся. — Ты оставила нашего Генку один на один с этой незнакомой женщиной! Ребёнка, Люда!

— Гена спал в другой комнате!

— Какая разница! Мы её знать не знаем. А вдруг она из этих... ну, из тех, что детей воруют? Или наводчица? Сейчас выспится, всё разнюхает, а ночью к нам подельники её нагрянут.

— Да ну, Саш, посмотри на неё. Не похожа она на воровку.

— Ох, и наивная ты душа, Людка, святая простота! В наше время верить никому нельзя. Попомни моё слово, выйдет нам эта доброта боком.

Старушка на диване пошевелилась. Она открыла глаза и увидела над собой герань на подоконнике и широкую спину сердитого молодого человека. Поняв, что пора подниматься, она медленно оперлась локтями о диван.

Саша и Людмила замерли на полуслове. Они оба уставились на старушку, которая теперь сидела на диване, расправив плечи.

— Доброго дня тебе, хозяин, — женщина чуть склонила голову, глядя на Сашку. — Не серчай на свою супругу. Она по-христиански поступила, не дав человеку умереть одной в этой глуши.

Саша, который еще минуту назад был готов идти в рукопашную против «подозрительных личностей», замялся. Он прищурил один глаз, внимательно изучая гостью.

— А вы кто, простите, такая будете? — спросил он уже тише, без былого напора.

— Агафья меня зовут, — представилась она. — Бездомная я с некоторых пор. Вот и брожу, ищу, где бы прибиться. Но вы не волнуйтесь, у вас останавливаться не буду. Не стану вас стеснять. Родные дети меня не приняли, выставили за порог, как старую мебель, чего же мне от чужих людей просить?

Сашка вдруг почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он был парнем грубоватым, но чувствительным, и слова про детей, которые бросают матерей, ударили его под дых. Он сразу представил свою мать, живущую в соседнем селе, и как бы он себя чувствовал, если бы она вот так... по дорогам с узелком. Гнев окончательно испарился, оставив место неловкости.

— Ну, мы это... мы вас не гоним, — он смущенно почесал затылок, стараясь не смотреть на Люду, которая победно поджала губы. — Посидите, отдохните. Раз уж зашли, так обедом вас накормим. Люд, чего стоишь-то? Гостья в доме, а у нас стол пустой! Накрывай давай!

Он обернулся к жене с таким видом, будто это он уговаривал её проявить гостеприимство, а она, вредная такая, сопротивлялась. Люда только глаза закатила — ох уж эти мужики, никакой последовательности!

Когда на столе появились дымящиеся тарелки со свежим борщом, ароматные соленые огурцы и толстые ломти домашнего хлеба, Агафья присела на краешек табурета. Саша устроился напротив, подперев кулаком подбородок.

— А как так получилось-то, бабушка, что вы одна без крова остались? — начал он допытываться, пока Агафья осторожно подносила ложку ко рту. — В наше время чтоб вот так — и на улицу?

— Долгая история, сынок. Ох, долгая, — вздохнула она.

— Так есть у вас дети или нет, я так и не понял?

— Да что они есть, что нет... — горько усмехнулась Агафья. — Они с меня всё, что нужно было, взяли. Силы мои взяли, годы, квартиру. Теперь я им больше не нужна.

— Так вам, получается, жить совсем негде? Совсем-совсем?

— Получается, да. Куда глаза глядят, туда и дорога.

— Непорядок. Ох, какой непорядок! — Сашка в сердцах грохнул ладонью по столу. — Знаете что, бабушка... Давайте сделаем так. Я сейчас на работу добегу, а то бригадир голову откусит, а вечером, как вернусь, сходим мы с вами к нашему местному главе. К Петровичу. И мы вместе постараемся этот ваш вопрос решить.