Ольга Болдырева – Слуга (страница 56)

Надгробие здесь, конечно же, еще не поставили, а крест то ли плохо закрепили, то ли потом уронили. Его мы нашли, когда бодро разбросали по сторонам часть снега и обнаружили, что промахнулись, а копать нужно левее.

– Если сложно или больно, постой рядом, – предложил я, заметив, как Самуил поправляет под перчатками бинты.

– Герра Хайта ты бы тоже пожалел?

– Даже если бы он умолял – нет.

Самуил укоряюще хмыкнул, расстегнул пальто и молча продолжил копать. Несколько минут были слышны только скрип снега и наше тяжелеющее дыхание, а затем я заметил:

– Любые физические упражнения только пойдут ему на пользу. Герр Хайт слаб и жалок сам по себе. Чужая жалость сделает только хуже.

В тусклом свете лампы взгляд Самуила стал не просто острым, а каким-то потусторонне-пронзительным. Лопата вместо снега вонзилась в промерзшую землю, и, остановившись, он стер рукавом выступившую на лбу испарину.

– Жалость – да, – согласился он. – Но капля понимания могла бы изменить все. Я не знаю, как герр Хайт жил раньше, но сейчас вижу только забитого и потерянного ребенка, который отчаянно нуждается в простом человеческом тепле. Накачать мышцы он еще успеет, а свет души, утратив однажды, не вернет никогда.

Я закатил глаза.

– С этим не ко мне. Сочувствие, поддержка – какая глупость! Множество людей переживает события куда страшнее, оказывается на дне и ломается. Весь наш чертов мир состоит из падений и потерь. И ничего ведь! Люди встают, кое-как чинятся. Живут дальше. Этому щенку еще повезло. Раз ты такой добрый – сам и понимай его. Посмотрим, что выйдет.

Самуил нахмурился и уже открыл рот, чтобы возразить, но, видимо, передумал и, опустив взгляд, продолжил отбивать краем лопаты комья земли.

– Говори уже, не стесняйся, – подначил я. – Обещаю, что не подеремся, пусть ты и назовешь меня бессердечным ублюдком.

Самуил фыркнул.

– Не наговаривай на себя, Лазарь. Ты очень даже сердечный ублюдок.

– Вот спасибо!

Работа спорилась. И чем дальше мы копали, тем громче снизу слышалось отвратительное чавканье. Его разбавляли утробное ворчание, хлюпанье и треск, с каким рвется гнилая плоть. А не прошло и пары минут, как добавился скрежет: кто-то яростно скреб изнутри по крышке гроба отросшими в посмертии когтями. Нахцерер чувствовал нас и свободу, которая с каждым отброшенным в сторону комом земли становилась ближе.

– Я хотел сказать, что люди ломаются куда быстрее и проще, чем кажется со стороны. А тебе просто деваться некуда, только вставать и идти дальше. Мне страшно представить, сколько раз ломали тебя, что теперь это кажется тебе нормальным. Некоторым достаточно упасть один раз, чтобы больше не подняться.

Следующий удар лопаты пришелся ровно по крышке гроба, так что разговор пришлось оборвать. И к лучшему – пусть бы Самуил продолжал жалеть бедного-несчастного щенка, но я не желал, чтобы он переключался на меня и строил всякие дурацкие предположения.

Самуил помог разгрести остатки земли и с моей помощью выбрался из могилы, чтобы не мешать.

– Лазарь, – позвал он, с тревогой смотря сверху вниз. – Прости за «своевременный» вопрос. Но чем ты будешь отрезать нахцереру голову? У тебя же нет оружия… Может, пока не вскрыли гроб, сбегать до будки и поискать что-то подходящее?

Я взвесил в руке лопату и присмотрелся к той, что держал Самуил.

– Давай поменяемся, у твоей кромка острее – сойдет. В крайнем случае руками оторву.

Крышка гроба ходила ходуном. У твари внутри не получалось выбраться, но она не сдавалась. Я поддел угол краем лопаты, надавил ногой на упор и, выдирая гвозди с «мясом», чуть сдвинул крышку в сторону. В нос ударила душная трупная вонь.

Большего нахцереру и не требовалось. Исчезла последняя преграда – железные гвозди, выполняющие роль слабой печати, – и от следующего удара крышка подлетела вверх, будто ничего не весила.

И я бы обеспокоился, не задело ли Самуила, но в последний момент успел перехватить лопату, отчего зубы нахцерера впились не в мое горло, а в деревянный черенок, едва не перекусив его пополам.

Гнилая плоть частью уже облезла, обнажив кости. От погребальных одежд остались обрывки – один длинный лоскут свисал из пасти твари, как язык висельника. Утробно зарычав, нахцерер выпустил черенок лопаты и, чего я никак не ожидал, мощным прыжком покинул разрытую могилу.

Лампа завалилась набок, плеснуло масло, и огонь погас, оставляя меня наедине с бледным светом луны.

Сверху раздался вопль Самуила.

Дрянь, дрянь, дрянь!

Первой наверх я выкинул лопату, чтобы она не мешала подъему. Дальше поспешил сам, едва не поскользнувшись и не укатившись обратно в гроб.

Выбрался я неудачно – в клафтере от лопаты. Не рассчитал силу броска. И увидел, что тварь почти поймала Самуила. Он хоть и попытался сбежать по оставшейся от наших поисков тропе, но проигрывал в скорости нахцереру, прыгающему за ним по надгробиям. Подобрать бы лопату я точно не успел, а потому бросился за тварью как был. В тишине кладбища все казалось каким-то нереальным: и хриплое срывающееся дыхание Самуила, и оглушающий скрип снега под сапогами, и торжествующее урчание твари.

Конечно же, Самуил запнулся. И, неловко выставив вперед перебинтованные ладони, рухнул в сугроб. Нахцерер был уже сверху, и я успел в последний момент. Перехватил тварь за ногу и дернул назад. Когти лишь мазнули по золотым кудрям.

Из-за силы рывка я не удержал равновесия и врезался спиной в надгробие. Боль ослепила, на мгновение выбив дух из тела. Сверху точно на меня приземлилась тварь. В дюйме от носа клацнули заострившиеся зубы, от смрада затошнило.

Одной рукой я уперся в морду нахцерера, не давая отгрызть себе лицо, и почувствовал, как под пальцами продавливаются и лопаются гниющие мышцы. Другой – пытался перехватить и заблокировать лапы, жаждущие располосовать мне грудь.

И черт бы с грудью! Но между ней и когтями было пальто, а я еще не оставил надежд вернуть в него огненную магию!

– Лазарь! – Самуил неловко приподнялся и, вытащив из кармана золотую марку, бросил в мою сторону.

Я заметил блеск лишь краем глаза, но это был шанс. Только вот нахцерер неожиданно, стоило выпустить его из захвата, не вгрызся в живую плоть, а сам перехватил монету.

Да твою ж!..

В следующий момент меня впечатали в надгробие с такой силой, что послышался хруст – и вряд ли гранита. Перед глазами потемнело. А тварь, почему-то решив, что из двоих теплокровных мешков Самуил будет вкуснее, вновь бросилась на него.

Тот еще даже не выбрался из сугроба. Увидев, как на него прыгает нахцерер, Самуил только неловко отшатнулся, снова завалился в снег и спиной пополз назад. В лунном свете его лицо показалось мне белее, чем у покойника, а глаза до того яркими, что никакого колдовского огня не требовалось, чтобы в них различить животный ужас и обреченность.

Все, что я смог, отлепившись от надгробия и с отстраненным удивлением заметив, что треснул все-таки гранит, – броситься наперерез нахцереру. Тупее я ничего не придумал. Смысла в этом не было никакого: моя смерть не спасет Самуила и вряд ли выиграет хоть сколько-нибудь времени.

Но в тот момент, когда когти уже вонзились мне в ключицы, всего на дюйм промазав мимо горла, откуда-то сбоку метнулся комок шерсти и с диким воплем бросился на тварь. Нечто, продолжая орать на все кладбище, повисло на нахцерере, беспорядочно полосуя когтями и пытаясь добраться до запавших белесых глаз.

Тот, хоть боли и не чувствовал, отшатнулся и затряс башкой, пытаясь избавиться от помехи. Но я вцепился ему в руки, оставив одну прямо в себе, не позволяя дотянуться до шерстяного комка и заставляя отступать от Самуила.

Позади послышался изумленный вскрик:

– Фильга?!

Осознание происходившего было настолько ошеломительным, что я едва не выпустил нахцерера.

Это действительно была кошка Фалбертов!

По снегу, не продавливая наст и не оставляя следов, к нам поспешила еще одна тонкая фигура. Больше Фильги, но не крупнее ребенка. С трудом поверив своим глазам, я различил Бель. Луна отразилась от колдовского серпа, зажатого в ее детском кулачке, и тот, впитав силу, замерцал призрачным светом.

Высоко бы Бель не дотянулась, а потому, поднырнув между ног нахцерера, двумя точными росчерками перерезала ему ахилловы сухожилия. Затем, отскочив в сторону и подобрав выпавшую марку, она перебросила ее мне.

– Фильга, хватит! – скомандовала Бель, и кошка, перестав цепляться за нахцерера, спрыгнула вниз.

Я перехватил монету и, вбивая зубы твари внутрь ее глотки, запихнул в раззявленную пасть. И тут же пнул нахцерера в грудь, чтобы он, опрокинувшись, забарахтался в снегу, не в силах подняться или уползти. Наступив ему на руки, я сжал голову мертвеца у висков и оторвал ее к чертям.

На мгновение повисла такая тишина, будто я полностью оглох. Если бы где-то в могилах прятался еще один нахцерер, его чавканье было бы слышно с другого конца кладбища.

Самуил зажмурился и помотал головой. Но Бель, в теплой ночной сорочке, с распущенными волосами и горящими призрачным огнем глазами, не была галлюцинацией и таять в воздухе не спешила.

Фильга с громким мурчанием потерлась об ее подол и, вздыбив хвост, зашипела на оторванную голову нахцерера. Этот звук словно бы вырвал Самуила из ступора. Он подскочил и бросился к дочери.

– Бель! Почему босиком?! – Самуил подхватил ее на руки и прижал к груди, пытаясь спрятать под свое пальто.