Ольга Болдырева – Слуга (страница 55)

Самуил нахмурился.

– Я не уверен.

– Думай. Миттен настолько мал, что ты наверняка что-то слышал.

– Кажется, его брат… Или племянник. Пару недель назад утонул во время рыбалки. Сильген уже неплохо схватился льдом, но что-то пошло не так. Вода холодная… Шансов на спасение не было.

– Утопленник, значит. – Я даже не удивился. – Это нахцерер [27]. В смысле, не сам полицейский, а то, что вытягивает из него жизнь. Такими тварями становятся покойники – самоубийцы или утопленники. Раньше еще те, кто умирал от чумы, перерождались, но теперь, чтобы найти чуму, нужно постараться. Из могилы нахцерер выбраться не может, поэтому тянет силу из ближайших родственников.

Самуил перевел растерянный взгляд с полицейского на меня.

– То есть он умирает? Вот прямо сейчас, у нас на глазах?!

– Ага.

– И мы ничего не сделаем?

– Мы, конечно, можем отправиться на кладбище, если ты знаешь, где похоронен его брат… Или племянник, – поцокал я языком. – Но тогда на затее с возвратом ключа ставим крест и, как разберемся с нахцерером, идем сдаваться фон Латгард. Готов?

Люблю смотреть, как люди оказываются перед выбором: спастись самому или спасти чужого человека.

Можно было, конечно, узнать, в каком направлении миттенский погост, и разделиться. Я бы пошел расправляться с тварью, Самуил – возвращать ключ. Но подозреваю, что ему одному вряд ли получится это провернуть.

Мне жертвовать Самуилом не хотелось. Поэтому я малодушно переложил выбор на его плечи.

Он нахмурился, поежился и виновато повесил голову. И я уже приготовился слушать доводы, почему вернуть ключ важнее, чем спасти беднягу. Самым логичным было бы сказать, что мы еще можем успеть и туда, и туда…

– Значит, сдамся рыцарю-командору, – решил Самуил и бледно улыбнулся. – Только я сам. И тебя не выдам. Ты и так очень помог. А теперь, пожалуйста, Лазарь, помоги этому человеку.

Я уже открыл рот, собираясь напомнить, что Фильга одна не справится с воспитанием Бель и Самуилу нужно думать в первую очередь о дочери. Тень, которая до того момента лежала у наших ног послушным пятном, зашевелилась и вытянулась из-под дивана, обретая плотность и глубину. Самуил, едва подавив испуганный вскрик, вцепился мне в руку и одеревенел.

Тварь улыбнулась, обнажив широкий оскал острых зубов, и протянула вперед длинную когтистую лапу. Мгновение я боролся с собой, чтобы заткнуть пробудившийся дар, а затем улыбнулся не менее жутко. Тень неуверенно всколыхнулась и отступила.

– Давно не виделись. Что-то случилось с твоим щенком?

– Тоска. Жив. Сыт, – шепнул Бутцеман и повернул лапу ладонью вверх. – Дай. Верну.

Рядом раздался очень забавный писк, будто из проколотого шара вырвался воздух. Это Самуил отмер, сообразил, что на нас никто не нападает, и подавился нервным смешком.

Думал я буквально один удар сердца, а затем вложил ключ от тайника в ладонь подкроватного монстра из детских страшилок.

– Разберешься, кому возвращать?

– Да. Долг. Закрыт.

Еще раз улыбнувшись – на этот раз я догадался, что так Бутца изображал дружелюбие, – тень втянулась под диван.

– Что ж, теперь со спокойной совестью можно прогуляться на кладбище. Веди. – Я подтолкнул Самуила к двери.

– Удобно, – сглотнув, произнес он. – Даже если полицейский заметил пропажу и ищет ключи, ему очень вовремя их подкинут. И ситуацию, как обычно, свалят на нечистого. Значит, дар судьи можно использовать вот так?

На улице Самуил несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух, успокоился и бодро зашагал к озеру.

– Сам удивлен. – Я натянул колкий неудобный шарф. Ночь выдалась ясной, но холодной, и в открытые участки кожи тут же впились сотни игл. – Признаться, иногда я отпускаю мелкую нечисть. Это не первый раз, когда выясняется, что вот такие твари куда человечнее людей. Но чтобы мне в ответ чем-нибудь помогли или отблагодарили – такого я не припомню. Нам точно сюда?

Мне казалось, устраивать кладбище в непосредственной близости от воды не самая хорошая идея. Особенно с учетом ежегодного подъема Сильгена. Но стоило пройти чуть дальше, я понял, что зря подумал плохо о способности миттенцев принимать решения. С этой стороны берег поднимался над водой на добрую пару клафтеров, да еще его укрепили обтесанными камнями и балками. Мы миновали маленький храм в романском стиле: приземистый, но мощный, с узкими щелями окон. Наверное, это его упоминал Самуил – Успения Девы-Матери. За оградой в бледном лунном свете виднелись припорошенные снегом кресты и надгробные плиты.

– Не здесь? – Я уже было направился к калитке, но понял, что Самуил и не думал останавливаться.

– Лечь в эту землю могут лишь самые родовитые или богатые горожане. Либо кто успел заранее озаботиться семейным захоронением. Земли у кирхи немного, и стоит она дороже золота, – не оборачиваясь, пояснил Самуил. – Здесь недалеко, еще пара улиц. Мы почти вышли на окраину, и там будет кладбище для простых людей. Только я не знаю, где нужная могила. Есть шанс по каким-то иным признакам найти этого… нахцерера?

– По чавканью, – сообщил я, и Самуил от удивления запнулся. – Из-за того, что мертвец не может выбраться из гроба, он пожирает сам себя. Иногда начинает с савана и одежды, потом, когда ткань заканчивается, обгладывает собственную гнилую плоть. Придется как следует походить между могилами и послушать. Хорошо, что сейчас ночь и тихо, есть шанс что-нибудь расслышать.

– Через слой мерзлой земли? – уточнил Самуил и, замедлив шаг, пошел рядом. Будто одних слов про нахцерера хватило, чтобы он испугался.

– У меня хороший слух.

Самуил прижался еще плотнее, и я, чтобы было удобнее идти, сцапал его за предплечье.

– А что ты будешь делать после того, как услышишь чавканье?

– Мы, – поправил я.

– А что будем делать мы? – послушно изменил вопрос Самуил.

Впереди показалась ограда. На ночь кладбище закрывали, но чисто символически: щеколда, если просунуть руку меж прутьев, легко сдвигалась в сторону. Рядом же нашлась будка, где горожане хранили инвентарь. Дверь просто примотали проволокой. Заглянув внутрь, я вытащил две лопаты и ту, что поменьше, вручил Самуилу.

– Мы будем копать.

Были, конечно, сомнения, что обожженные ладони Самуила готовы к такой работе, но он взял лопату без возражений и перехватил так, будто собирался отбиваться от толп кровожадных мертвецов.

Заодно в будке мы одолжили старую масляную лампу. Какой бы ясной ни была ночь, дополнительный источник света лишним не будет.

– Если не убить нахцерера, он продолжит тянуть силы из ближайшей родни. Они слягут один за другим, и вряд ли священник или врач заметит что-то подозрительное. Люди слабеют, видят кошмары, сначала плохо засыпают, а потом не могут проснуться… Бывает. Нужно раскопать могилу и отрубить ему голову.

– Звучит вроде просто, – протянул Самуил, кажется, подозревая, что где-то спряталось большое и весомое «но».

Тропы меж могилами занесло. Под снежным покрывалом уже исчезла нижняя треть надгробий. А к Нахтвайну от них и вовсе останутся одни гранитные гребни. Зима – не время для посещения кладбища. Только у свежих захоронений еще различались дорожки. Можно было ориентироваться именно по ним, но двухнедельные снегопады стерли различия между старыми и новыми могилами. Сейчас опознанию поддавались места, где хоронили совсем недавно, буквально вчера-сегодня.

Я шел первым, оставляя за собой цепочки глубоких следов, которыми с удобством пользовался Самуил. Неровный свет лампы покачивался из стороны в сторону в такт шагам, масло подтекало, распространяя вокруг прогорклый душок. Продвигались мы медленно, останавливаясь каждый клафтер и вслушиваясь в давящую тишину ночи.

Этим Миттен тоже отличался от столицы. Застать Берден тихим? Пришлось бы вырезать две трети населения, а оставшуюся запугать до обморока. Здесь же тишина была особенная: звонкая и хрусткая, какую редко где можно было ощутить.

– А как нахцерер отнесется к попытке отрубить ему голову? – в очередную остановку, убедившись, что из-под земли не доносится хлюпанья и чавканья, осторожно уточнил Самуил.

– Надеешься, что он будет послушен? – хохотнул я и тут же закашлялся от ледяного воздуха.

– Зря, да? – Самуил огорчился.

– В некоторых деревнях сохранился замечательный обычай: класть покойников в гроб лицом вниз, – начал я издалека, осматриваясь и прикидывая, что, если нам не повезет, поиски могут затянуться до рассвета. – Прием простой, но с нечистью работает.

– В Миттене такого обычая нет.

– Значит, зря.

Перехватив лопату под мышкой и едва не уронив лампу, я покопался в карманах и протянул Самуилу золотую марку. Он с любопытством покрутил монету в пальцах и поднял вверх, против лунного света, будто ожидал, что на металле проступят колдовские знаки.

– Обычная она, обычная. Если закинуть монету в рот покойнику, это его остановит. Или хотя бы замедлит, – пояснил я.

– О! – оживился Самуил и сунул марку в пальто. – Как в античных легендах, где душе, чтобы попасть на тот свет, нужно было заплатить паромщику… Поэтому родственники клали мертвецам монету под язык.

– Легенды не появляются на пустом месте.

Судя по задумчивому виду, Самуил представил, как пытается засунуть монету в раззявленную пасть нахцерера, пока тот отгрызает ему что-нибудь жизненно важное.

Утопая в снегу по колено, мы двинулись дальше. И через пару клафтеров я замер, вслушавшись в свист ветра, гоняющего по кладбищу, словно сухой песок, мелкую ледяную крупу. И даже не потребовался особенно острый слух, чтобы различить глухое чавкающее ворчание, доносящееся из-под снега.