Ольга Болдырева – Слуга (страница 39)

Мы с Селмой остались вдвоем. И поскольку я так и не придумал, чем из списка дел заняться, направился следом за ней, изображая покорного и заинтересованного спутника. Она вышагивала уверенно, словно не боялась поскользнуться или запнуться о шерстяной подол. Ее окружал аромат только что нанесенного парфюма: розу, ваниль и ежевику дополняли амбра и мускусные ноты сандала. На мой взгляд, запах для юной девушки неподходящий – томный, соблазнительный. Но, без сомнений, запоминающийся.

– Надеюсь, фройляйн, так рано, еще и с альбомом, вы спешите не на очередное место убийства, – пошутил я.

Селма с готовностью рассмеялась.

– Нет, герр Рихтер, Господь милостив – никаких убийств! Хотя бы сегодня. До занятий в гимназии есть несколько часов, и я собираюсь порисовать Сильген и причалы у кирхи Вознесения Йехи – это одна из лучших обзорных площадок Миттена.

Оценка видов города и озера в мои планы точно не входила. А вот полюбоваться Селмой никто не мешал, раз она не спешила избавиться от моей сомнительной компании. Девица была мила: из-под теплого чепца намеренно кокетливо выбивались несколько светлых завитых прядей. Острое, вытянутое лицо с тонкими губами, маленьким подбородком и прямым носом украшали выразительные темные глаза с совсем светлыми бровями и ресницами. Ни теплая накидка, ни дополняющий ее пуховый платок не скрывали стройную фигуру, не успевшую округлиться в нужных местах.

– Вы ведь уже имели дела с демонами, герр Рихтер? – с любопытством спросила Селма, пока мы шли к белокаменной кирхе. Ее высокий острый шпиль пронзал небо, будто игла.

– Доводилось, фройляйн. Подсчитываете мои шансы?

– О, судья! – Селма неумело кокетничала, резко отличаясь от вчерашней себя – сдержанной и строгой. – Я ставлю на вас. Уверена, Миттену нечего бояться! О вашей силе ходят легенды – демон пожалеет, что появился в городе.

Конечно. Демоны же именно такие – безобидные и пугливые зверюшки, а вовсе не наглухо отбитые чудовища. Риск огрести по морде благодатью обычно их только заводит.

– Легенды расходятся с реальностью, – спокойно заметил я в ответ, надеясь поубавить в ней восторга. – Немного здорового опасения не повредит. В разумных пределах страх помогает выживать.

– Хорошо, – тут же согласилась Селма и хитро улыбнулась. – Тогда я буду бояться и молиться за вас, судья, ведь именно вам придется сразиться с демоном!

С Селмой мы расстались у кирхи: она отправилась рисовать Сильген, я же задумчиво уставился на кованую калитку. Но не успел потянуться к ней, как по ноющей спине что-то ударило.

Дрянь!

Развернувшись, я увидел пустующую улицу. У ног валялись остатки снежка, которым мне попали между лопаток. Заведя руку за спину, я кое-как отряхнул пальто, в очередной раз поморщившись от боли.

Я сделал вид, что, не найдя безобразника, собираюсь все-таки толкнуть калитку. И тут же в плечо прилетел новый снежок. На этот раз мальчуган не успел спрятаться за угол дома. Но, сообразив, что его заметили, не испугался, а разразился громким смехом.

Собрав снега с ограды кирхи, я как следует сжал его в ладонях и прицельным броском сбил с мальчишки шапку.

Тот охнул, похлопал по светлой макушке, будто проверял, на месте ли голова, и снова рассмеялся.

– Еще! – Наклонившись, он подобрал шапку, небрежно сунул в карман и принялся лепить новый снежок.

– Нет уж. – Подойдя к ребенку, я критически изучил штопаную одежду и потрепанные ботинки на пару размеров больше нужного. – Сначала обратно шапку надень. Или уши отвалятся.

– Не отвалятся! – заупрямился мальчишка. – Неправда!

Я отобрал у него снежок, подцепил ребенка за шкирку и поставил на ближайшее крыльцо, чтобы мы оказались на одном уровне взглядом. На вид мальчишке было не больше пяти лет. Бледный, с бескровными губами и нездоровой сероватой кожей. Грязные светлые волосы свалялись, будто собачья шерсть. Пахло от ребенка не особо приятно. Но при этом держался он на удивление бодро.

– Сначала они посинеют, – невозмутимо продолжил я, вытащив шапку из кармана тонкого пальтишка и натянув ее поглубже, до самых его глаз. – Заболят, а потом отвалятся и разобьются, как сосульки.

Тот ойкнул, видимо представив эту картину, и прижал ладони к ушам.

– А у тебя почему не отвалились?

Убедившись, что собственные уши на месте, он совершенно бесстрашно потянулся к моим и дернул за мочки. Будто родители не предупредили его, что не стоит играть с подозрительными дядями.

– Потому что я их нитками пришил, – серьезно заявил я и, заметив, что мальчишка всерьез задумался, расхохотался. – Ты чего безобразничаешь? Один, без друзей. Никто в снежки играть не хочет?

– Почему один? – удивился мальчишка и посмотрел мне за спину.

Я обернулся, но улица и площадка перед кирхой по-прежнему были пусты.

– Видимо, твой друг не хочет со мной знакомиться, – сделал вывод. – А зачем тогда в меня снежок кинул, если у тебя есть компания?

Мальчишка поправил шапку, чтобы не сползала на светло-серые глаза.

– Не в тебя. Я промазал. Бутса на калитке сидел. Он вечно бесится, что не может в кирху попасть, поэтому хватает тех, кто проходит. А они потом болеют. Я пытался его прогнать.

– Он все еще на калитке?

– Нет, ушел.

– Значит, и тебе нечего на холоде торчать. Пойдем домой, – предложил я. – Иначе не только уши, но и руки-ноги отвалятся. Веди.

Я придержал мальчишку, чтобы он не по ступеням спустился, а спрыгнул с крыльца, – это привело его в восторг, и тишину снова разрезал звонкий смех. Не выпуская из руки намокшей от снега вязаной варежки, я направился вместе с ребенком дальше от кирхи, в сторону тупика с одноэтажными бедными домами.

– Ты совсем как бабушка! – заявил он мне. – Она тоже вечно пугает! Смерть обещает. И что больно будет.

Не хотелось расстраивать мальца, но бабушка права: чем дольше живешь, тем больнее и ближе смерть.

– Слушай бабушку. Бабушка плохого не скажет, – переформулировал я не самую приятную мысль.

Мальчишка скривил лицо, насупился.

– Бабушка больше не говорит.

Но тень грусти, как это часто бывает с детьми, почти тут же отступила. Убедившись, что я придерживаю его, ребенок принялся подпрыгивать на стянутой льдом луже, веселясь от хруста плотной корки.

В такт прыжкам он тонко напевал:

– Танцует Бутцеман [20] в доме по ночам.

– Про Бутцемана тебе тоже бабушка рассказала? – полюбопытствовал я, когда мы подошли к крайнему в тупике дому, который выглядел особенно обшарпанно.

– Ага! Постоянно им пугала. И Попельманом [21], и еще этим, жутким таким… Зерновым человечком. А Бутса совсем не страшный! Если бы бабушка его увидела, она бы перестала плохо про него говорить.

В народе про Бутцемана гуляли различные легенды. В каких-то областях его изображали чуть ли не демоном, но я, несколько раз встречавшийся с этими мелкими духами, считал их близкими родственниками с вихтельманами – домовыми. Только не такими безобидными, и на Нахтвайн не стоит ждать от них подарков.

Я уже занес руку, чтобы вежливо постучать, но мальчишка просто толкнул незапертую дверь.

– Заходи, – кивнул он.

В доме было холодно. Едва ли на пару градусов теплее, чем на улице. В очаге на куче неубранной золы, частью рассыпанной по полу, лежало несколько небольших поленьев – крайнее обуглилось, будто его пытались поджечь, но не смогли. На окне серели погибшие от мороза цветы. Поверхности покрывала пыль. В раковине, до которой ребенок не мог дотянуться, лежала давно не мытая посуда в пуху темной плесени.

И тем не менее на столе с самого краю нашлись кусок хлеба и чашка, от которой поднимался пар. Сквозь запахи запустения и гнили пробивался еле заметный, больше похожий на насмешку, травяной аромат.

Откуда в доме, где уже неделю, а то и больше, не разжигали огонь, взялся кипяток? Хороший вопрос.

– Спасибо, ба! – Ребенок, не раздеваясь и не разуваясь, только сняв варежки, залез сначала на отодвинутый табурет, а уже с него добрался до угощения, схватив хлеб грязными руками. Потом повернулся ко мне. – Будешь?

Даже если бы я умирал с голоду, не согласился бы принять ни кусочка.

– Ешь. Я осмотрюсь, можно?

– Ага. Ба! У нас гость!

Шел я тихо, стараясь, чтобы старые половицы, прогибающиеся под моим весом, не скрипели. За спиной снова раздался беззаботный мотив. Мальчишка расправился с хлебом и теперь, дуя на кипяток, продолжил напевать:

– Не дает спать нам по ночам. Танцует Би-Ба-Бутцеман…

За кухней начинался небольшой коридор, заваленный пыльным хламом. В конце были две двери. Левая, открытая нараспашку, вела в детскую. На небольшой кровати было сооружено что-то вроде гнезда. Мальчишка натащил к себе все тряпки и вещи, которые могли согреть его ночами. И, судя по грязным следам подошв на простынях, спал так, как и ел, – не переодеваясь.

На трехногом табурете лежала старая потрепанная книга, открытая посередине. Приблизившись, я с трудом вчитался в верхние строчки. Конечно, сказка. Только слой пыли, почти скрывший крупные буквы, подсказывал, что история так и осталась недочитанной.

Я изучил обстановку и толкнул дверь во вторую комнату, уже зная, что увижу.

На кровати лежало тело. Запах тления был так легок, словно смерть заглянула сюда случайно. А может, все дело было в холоде, наступившем, когда разведенный на ночь огонь потух и некому стало зажечь новый.

Умерла бабушка во сне – просто не проснулась.