Ольга Березовская – Точка возврата. Подари жизнь (страница 6)
– Дима! – выкрикнул Данил, голосом, полным такой тоски и вины, что у Вики перехватило дыхание. – Дима, прости! Я не смог!
- Дань, послушай…– пытался до него докричаться Роман, но Даниил, словно обжёгшись, рванулся прочь, вырвался из его хватки.
- За что? Дима, пацаны, дети же ещё! За что меня-то оставили здесь? – бессвязно бормотал он.
Данил, вывернулся из-под рук Романа каким-то непостижимым образом. Он скрючился, впиваясь пальцами в собственный живот, в область швов, будто пытаясь вырвать оттуда ту правду, которую только что услышал.
– Селезёнка! Не дай бог, швы! – крикнула Вика, уже врываясь в палату на автомате. Её медсестринский инстинкт пересилил шок. Она бросилась к нему, пытаясь зафиксировать его руки, оттянуть от раны. Его пальцы были железными, полными дикой, неосознанной силы. Он вырывался, его локоть ударил её по ребру, больно, но она лишь стиснула зубы.
– Помогай! – крикнула она Роману.
В дверях показался заведующий. Ему хватило одного взгляда, чтоб оценить обстановку.
– Что здесь происходит?! – прогремел его голос, но в нём слышалось больше ужаса, чем гнева.
– Он всё знает! – выпалила Вика.
Психолог, Марина Львовна, сделала шаг вперёд. Её профессиональное спокойствие дало трещину, но голос она старалась держать ровно:
– Он спрашивал напрямую! Он требовал ответа! Сокрытие…
– К чёрту всю вашу психологию! – взревел Евгений Дмитриевич. – Посмотрите на него! Вы добили его! Санитаров! И в операционную!
В этот момент Данил, казалось, на секунду прозрел. Его дикий взгляд нашёл лицо Романа, склонившееся над ним.
– Ром, – выдохнул он, и в этом звуке была такая бездонная тоска и вопрос, что у Романа на глаза навернулись слёзы. – Почему я?.. За что меня-то пощадили?..
И его тело снова выгнулось в немыслимой судороге. Он закричал – тихо, хрипло, уже почти беззвучно.
– В операционную! Сейчас же! – скомандовал заведующий.
Вика и Роман, почти не сговариваясь, помогли переложить дергающееся тело Даниила на каталку. Вика на ходу прижимала к его животу стерильную салфетку. Её пальцы были липкими и тёплыми. Она видела его лицо с застывшей на нём гримасой невыразимого страдания.
– Вика, ты с нами? – резко спросил заведующий.
Она кивнула, не в силах говорить. Она была нужна. Её руки были нужны. Это был ясный, простой приказ в кошмаре: остановить кровь, помочь, спасти. Её собственные мысли, её страх, её жажда правды – всё это отступило перед жёсткой необходимостью действия.
В операционной царила напряжённая, злая тишина. Роману вход был заказан – он остался за дверью, его фигура за матовым стеклом была сгорбленной, будто под грузом.
Вика, натягивая перчатки, бросила взгляд на стол. Данил лежал под ярким светом, бледный, почти прозрачный. Его глаза были закрыты, но веки подрагивали. Анестезиолог быстро вводил препараты, его голос, отдающий команды медсестре, звучал единственным человеческим звуком в этом металлическом аду.
Её руки работали безупречно. Подавала зажимы, тампонировала, меняла салфетки. Её глаза следили за движением инструментов хирурга, предугадывали его потребности. Но за этой профессиональной оболочкой, в самой глубине её сознания, где пряталось всё невысказанное, жила одна-единственная, навязчивая мысль. Не забирайте ещё и его.
Мысль была иррациональной, эгоистичной. Этот человек был для неё чужим. Но в этот момент он был не просто пациентом. Он был последним живым звеном. Последним, кто дышал тем же воздухом, что и Дима в его последние секунды. «Не забирайте ещё и его – молилась она про себя, вглядываясь в алую пульсацию под зажимами. -Оставьте хоть это. Хоть эту частицу того дня. Не оставляйте меня совсем одну.»
И вот, когда казалось, что самый опасный момент позади, и Сергей Петрович начал ушивать мышечный слой, у Данила случился спазм. Не сознательный, а глухой, рефлекторный рывок тела под наркозом. Его живот дёрнулся.
– Держать! – рявкнул хирург. Вика инстинктивно прижала края раны расширителями, чувствуя, как под её руками напрягаются живые, восставшие против вмешательства ткани. В этот момент её взгляд упал на лицо Данила. На его расслабленные, безвольные черты. И она представила, не в первый раз, но теперь с пугающей ясностью, что должно было твориться в его голове час назад. Какие слова, какие образы заставили это сильное, закалённое тело сломаться изнутри.
Правда. Та самая правда, которую она жаждала. Она сделала это. Мысль пронзила её, как ток. Она стояла здесь, своими руками помогая зашивать раны, нанесённые не осколком, а словом. Правдой. Той самой, что она хотела вытянуть из него любой ценой.
Операция закончилась. Сергей Петрович отступил от стола, снял перчатки. «Отправляем в реанимацию. Под постоянное наблюдение. И чтобы к нему никто без моего разрешения!»
Вика хотела правды от Данила Котова. Жаждала её, как утопающий – воздуха. Она видела в нём ключ, отмычку к своему горю. Но сегодня она увидела, что этот ключ выкован из того же раскалённого металла, что сжёг её жизнь. И тот, кто держит его, сам сгорает. Его истерика, его разошедшиеся швы, его лицо, искажённое невыносимой виной – это и была правда. Правда о том, что он, возможно, чувствовал себя виноватым. Эта правда была ядовитой. И если он попытается передать её ей, выговорить, это убьёт его окончательно. Он разорвётся изнутри, как сегодня, но в следующий раз его уже не сошьют.
И тут, глядя на свои чистые, но всё ещё чужие руки в струях воды, она поняла самое главное. Дима. Её Дима. Разве
Нет. Она знала его. Знала, как он берег своих людей. Как ненавидел, когда из-за него страдали другие. Дима отдал бы всё, чтобы его смерть не стала для кого-то новым крестом. А она хотела сделать из этого выжившего мученика, исповедника её горя.
«Мой Дима – герой». Мысль прозвучала в голове не пафосно, а просто. Как констатация факта. Он был героем не потому, что погиб. А потому, что до последнего был тем, кем был – командиром, товарищем, мужем, отцом. Он сделал свой выбор. И этот выбор, каким бы страшным он ни был, принадлежал только ему. Вся остальная правда – детали, которые уже ничего не изменят. Ни для неё, ни для Евы, ни для его родителей. Этого достаточно.
Глава 3. Тонкая нить над пропастью
Утренняя звенящая тишина бесила её. Скоро будет месяц как Вика живёт без сообщений, заменявших ей будильник. В выходные она даже и не вставала до Диминого: «Доброе утро, мои девочки!». Что бы там у него не происходило, а для них всегда утро было только добрым. И сегодня мозг отказывался вставать без привычного ритуала. Вика встала только для того, чтобы приготовить дочери завтрак.
Торопиться ей было некуда. После очередной операции Даниила Котова заведующий сам отправил её в отпуск. Вика не отгуляла его ни в прошлом году, ни в этом. Не до того было. Да и что делать в отпуске без Димы? Она и сейчас с трудом представляла как дальше жить без него. Димины родители, её и она сама существовали, и оживали только в присутствии Евы. Стоило девочке покинуть одну из квартир, и там все снова погружались в тихую скорбь.
Двенадцать лет Вика была за каменной стеной. А теперь этой стены нет. И они все осиротели. Дима был её единственным мужчиной. В тот день у них в травме был аврал. И Роман, молодой травматолог, решил пожалеть новенькую девчонку-медсестру – предложил подвезти её домой. Оказалось, что живут они совсем рядом. По пути заехали за другом Романа. И закрутилось. Оказалась та самая любовь с первого взгляда. В которую не верили ни Вика, ни Дима. Через год она поступила в медицинский. Не доучилась – родилась Ева. Но сожаления не было. После декрета вернулась в травматологию. Начинала с перевязок, потом стала в операционную вместе с Ромой. За годы совместной работы что о них двоих в отделении не говорили… Эти слухи всегда вызывали смех на их дружеских посиделках.
Ева играла на детской площадке. Один из новых ритуалов, за которые она цеплялась – погулять с дочерью. Вика сидела рядом на лавке, когда из-за угла показалась Вера Афанасьевна, мама Романа. Они разговорились.
- Викуш, может ты подхватишь у меня людей на уколы? – предложила ей женщина.
- А вы чего отказываетесь?- удивилась Виктория.
- Да много народу. Мне тяжело, - честно призналась женщина. – А когда Лиза родит, вообще отказывать людям буду.
- А давайте, - неожиданно согласилась Виктория.
Так в её жизни появился ещё один ритуал. Точнее, не в жизни. В существовании. Жила она только на людях.
А вот квартира с каждым днём превращалась в монумент памяти. Всё, кроме комнаты дочери, там осталось так, как было при Диме. Вешалка, где его тёмно-зелёная ветровка висела рядом с её бежевой. Его грубые, поношенные кросовки, аккуратно поставленные на полку. Маленькое зеркало, в которое он, бывало, корчил рожицы, выходя из ванной, чтобы рассмешить её или Еву. Всё было на своих местах. Как будто Дима просто вышел. В магазин. На минутку. Вернётся, снимет куртку, скажет: «Викуль, я дома».
Но он не вернётся. Это знание, уже пробивавшееся сквозь онемение в моменты ясности, сейчас обрушилось на неё с новой, физической силой. Хорошо, что сейчас Ева не дома… Ноги подкосились, и она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Вика стояла, не двигаясь, прислушиваясь к тишине. Она была настолько громкой, что в ушах начинал звенеть тонкий, высокий звон.