Ольга Березовская – Точка возврата. Подари жизнь (страница 5)
Он смотрел на неё, оценивая. Видел не только горе, но и отчаянную потребность в контроле, в привычном аду, который был ей понятнее, чем ад одиночества. Он понимал. Не всю глубину её боли, но логику отчаяния. Работа как терапия. Бегство в действие от невыносимой статики горя.
– Хорошо, – наконец сказал он. – Но с условиями. Ты начинаешь с простого. Ассистируешь на плановых, несложных. Никаких смен больше восьми часов. И при первом же срыве, при первом намёке на панику – всё. Сразу ко мне. И на больничный. Договорились?
Вика кивнула. Выйдя из кабинета, она пошла в операционный блок. Прошла мимо знакомых дверей, за которыми месяц назад разыгралась трагедия её жизни. Не зашла. Прошла дальше, в стерилизационную. Взяла свой личный набор инструментов из шкафчика – тот, что не использовала с той ночи. Разложила его на столе. Стала проверять: скальпели, зажимы, иглодержатели. Металл был холодным и надёжным в руках. Он не задавал вопросов. Он просто ждал применения.
Впервые за все эти дни у Вики появилась слабая, едва уловимая точка опоры. Не надежда. Не исцеление. Просто точка, за которую можно было зацепиться, чтобы не упасть окончательно в темноту.
Сознание возвращалось к Даниилу. Сначала - тупая, разлитая боль, пульсирующая где-то в районе живота и груди. Холод металла под пальцами. Сухость во рту, густая и противная, будто налип пепел. Потом звуки: ровное, механическое шипение, навязчивый, высокий писк, прерывистые шаги где-то вдалеке. Потом запахи: резкий, химический дух антисептика, сладковатый запах лекарств, под ним – едва уловимый, но от того ещё более отталкивающий запах болезни и страха.
Он попытался открыть глаза. Ресницы слиплись. Моргнул несколько раз. Свет, проникающий сквозь полуприкрытые веки, был слепящим и размытым. Он смог разглядеть только белый потолок с трещинкой, бегущей от светильника, и матовый абажур.
Где он? Его память сейчас была похожа на разбитое зеркало. Осколки образов вспыхивали и гасли, не складываясь в картину. Деревья. Лица. Крик. Вспышка. Горячая волна, отбрасывающая его назад.
Дима. Имя прорезало туман, как нож. С ним пришла первая ясная мысль, полная животного ужаса: Где Дима? Что с теми, кого эвакуировали? Мальчишки же совсем. Как его сын.
Он попытался приподняться, но острая, рвущая боль в боку заставила его захрипеть и рухнуть обратно на подушку. Тело не слушалось, было тяжёлым и чужим. Какая-то трубка мешала в горле, вызывая постоянный позыв к рвоте. Он закашлялся, и каждый спазм отдавался огнём в груди.
Шаги приблизились. Над ним возникло чьё-то лицо – женское, усталое, в синей шапочке.
– Не двигайтесь, – сказал спокойный голос. – Вы в больнице. Вы ранены.
Он хрипло выдохнул, пытаясь сформулировать вопрос, но из горла вырвался только хриплый звук. Медсестра что-то поправила у его изголовья, и прохлада побежала по вене. Мир снова поплыл. Но прежде, чем погрузиться обратно в дремоту, он успел подумать: надо найти Диму. Надо спросить…
Вика узнала о Данииле от дежурной медсестры Нины, которая бросила на ходу:
– Котов в седьмой в сознание пришёл. Ненадолго, но пришёл.
Он пришёл в себя. Очнулся. Значит, может говорить. Может рассказать. Сердце колотилось от смеси страха, надежды и леденящего ужаса. Она подходила к двери в палату интенсивной терапии, её рука уже тянулась к ручке, когда в коридоре появился Роман.
Они столкнулись почти лоб в лоб. Он был в гражданском, но выглядел так, будто не спал несколько суток. Под глазами – глубокие синяки, лицо осунулось, в глазах стояло то же выжженное выражение, что и в день похорон, но теперь к нему прибавилась какая-то новая, лихорадочная решимость.
– Вика, – сказал он, и его голос был хриплым от усталости. Он преградил ей путь к двери не физически, но всем своим видом.
– Рома, он очнулся, – выпалила она, пытаясь обойти его.
– Я знаю. Мне позвонили. Я поэтому здесь.
Он взял её за локоть, мягко, но настойчиво отвёл в сторону, к стене, подальше от двери.
– Вика, послушай. Он ничего внятного пока тебе не скажет.
К ним подошла женщина в белом халате – Марина Львовна, психолог больницы, присланная с большой земли. Справлялась она со сложными случаями виртуозно. Но сейчас психолог смотрела на Романа с явным неодобрением.
– Роман Александрович, я не могу согласиться с вашим предложением, – сказала она тихо, но твёрдо. – Пациент в сознании, он задаёт вопросы. Правду нужно сообщать дозированно, но сообщать.
– Какая правда? – вырвалось у Вики, и её голос прозвучал резко. – Какую правду?
Роман обернулся к психологу, в его взгляде сквозило отчаяние:
– Марина Львовна, вы видели его? Он едва держится! Один только намёк, и мы его потеряем! Он сведёт на нет все!
– Я видела, – холодно ответила психолог. – И видела состояние его психики. Он уже догадывается. Он не спрашивает «где я?». Он спрашивает «где Дима? Где ребята?». Молчание сейчас – это пытка. Это оставит куда более глубокие шрамы.
– Шрамы? – Роман зло усмехнулся. – Он весь шитый-перешитый. Жив чудом! Вы хотите добить его информацией? Здесь и сейчас?
Вика смотрела на них, как её собственная жажда правды борется с внезапно нахлынувшим страхом. Роман был прав. Даниил выглядел хрупким, как бы нелепо не звучало это слово по отношению к нему. Что, если правда убьёт его? Но психолог была тоже права.
– О чём вы спорите? – тихо спросила она. – Что вы хотите от него скрыть?
Роман повернулся к ней, его глаза умоляли понять.
– Всё, Вика. Всё, что произошло после того, как они сели в машину. Что Дима… что другие. Он должен восстановиться физически сначала, хоть немного. Оклематься. Набраться сил. А потом… потом мы постепенно…
– Вы предлагаете врать? – перебила психолог. – Говорить «всё хорошо, все живы», а потом, когда он окрепнет, обрушить на него всю правду? Это садизм, Роман Александрович. И профессиональная безответственность.
– Я предлагаю дать ему шанс! – в голосе Романа сорвалась злость, долго копившаяся беспомощность. – Шанс выжить не только как тело, но и как личность! Если он узнает сейчас, что он…
Роман не договорил, сжав кулаки. Слова повисли в воздухе чем-то тяжёлым и ядовитым. Вика вдруг с ужасающей ясностью поняла, о чём он. Даниил не просто выжил. Он выжил вместо них. Вместо Димы. И если он узнает это сейчас, в своём состоянии…
– Он будет спрашивать, – настаивала психолог. – И если мы будем уклоняться, он начнёт додумывать. И додумает до чего-то ещё более страшного. Я беру этот разговор на себя. Буду контролировать. Сообщу ровно столько, сколько он сможет принять. Поэтапно.
– А если не сможет? – прошептал Роман. – Если он сорвётся? Кто будет виноват? Вы? И самое страшное для него уже случилось.
В коридоре наступила тягостная пауза. Вика смотрела то на Романа, своего старого друга, который пытался спасти товарища, пусть и странными методами, то на психолога, которая отстаивала холодную, жестокую правду науки. И снова на дверь в палату №7. За которой лежал живой человек. Ей самой отчаянно хотелось войти туда. Тряхнуть его за плечи, закричать: «Расскажи! Что он сказал в последнюю секунду?» Но теперь она понимала, что этот вопрос может быть смертельным. Не только для него. Для неё тоже. Потому что, если ему станет хуже, это добьёт её.
– Барс, – тихо окликнула Вика Романа. – А если он спросит о Диме прямо? Что вы скажете?
Роман закрыл глаза, будто от боли.
– Не знаю, Вик. Не знаю.
– Так нельзя, Роман! – возразила психолог.
Викин порыв угас, сменившись дикой усталостью. Она была здесь не нужна. Ни как медсестра, ни как вдова. Здесь шла другая война – за право человека на правду против права на жизнь. И она не понимала на какой стороне находится.
– Я пойду, – сказала она практически беззвучно. – Сообщите, когда с ним можно будет поговорить.
Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Шаги её эхом отдавались в пустом коридоре. Она слышала за спиной приглушённые голоса Романа и психолога, которые снова начали спор. Но её это уже не касалось.
Она вернулась в операционный блок. Зашла в пустую предоперационную, села на жёсткий пластиковый стул. Перед глазами стояло лицо Даниила – незнакомое, измождённое, с закрытыми глазами. Он был здесь, в нескольких десятках метров. Он мог говорить. Но то, что она так жаждала узнать, оказалось миной замедленного действия. И теперь вокруг неё ходили сапёры, решая, обезвреживать ли её или дать ей взорваться, надеясь, что осколки никого не заденут.
На следующий день Вика ожидала Романа, чтобы вместе поехать домой. Вчера они с психологом так ни до чего не договорились. И друг снова приехал в отделение.
Из-за двери палаты доносились голоса, но слов было не разобрать. Истошного звериного вопля, который раздался через мгновение, никто не ожидал услышать. Вика уже рванулась в палату, когда услышала: «Повторите, что вы сказали? Барс, нет! Скажи, что она не знает всего!» В голосе не было угрозы. Только неверие.
Потом всё произошло очень быстро. Удар кулаком по тумбочке. Вырванная капельница. Пытающийся подняться Даниил. И рык Романа: «Что вы наделали?!»
Лицо Даниила было искажено болью и бездонным отчаянием. Он смотрел не на Романа, пытавшегося уложить его обратно, и не на побледневшую психолога, прижавшую папку к груди. Он смотрел сквозь них, в какую-то свою внутреннюю бездну.