Ольга Березовская – Точка возврата. Подари жизнь (страница 4)
– Вика, родная! Что ты? Как ты? Ты зачем?
– На работу, Марин, – сказала Вика, и её голос прозвучал ровно, почти нормально. – Дежурство по графику.
– Да какой график! Тебя же сняли с дежурств! Евгений Дмитриевич….
– Я поговорю с Евгением Дмитриевичем, – перебила Вика, аккуратно высвобождая руки.
Она прошла дальше, чувствуя на спине взгляды, быстрые, украдкой, полные сочувствия, от которого уже хотелось кричать. Они видели в ней не коллегу, а жертву. Вика уже ненавидела это.
Кабинет заведующего был открыт. Евгений Дмитриевич сидел за столом над бумагами. Но когда она появилась в дверях, поднял голову, и на его усталом лице отразилось то же самое – шок, а за ним – беспокойство.
– Вика, – сказал он, откладывая ручку. – Не ожидал тебя так скоро.
– Я вышла, Сергей Петрович, – сказала она, оставаясь на пороге. Ей казалось, стоит переступить этот порог, её ноги подкосятся.
– Не рано ли? – он запнулся, ища слова. –Тебе нужен отдых. Мы всё понимаем…
«Понимают». Все всё понимали. И от этого понимания хотелось разбить что-нибудь.
– Мне нужна работа, – перебила она, и в её голосе снова прозвучали стальные нотки. – Если я останусь дома, я сойду с ума. Я не прошусь в операционную. Я не готова. Я это знаю.
Заведующий с облегчением кивнул. Потом снова нахмурился.
– Но куда же? На пост? В приёмное?
– К тем, кто выжил, – чётко сказала Вика. –
Тишина в кабинете стала осязаемой. Евгений Дмитриевич откинулся на спинку кресла, изучая её.
– Вика, – начал он осторожно. – Я не уверен, что это хорошая идея. Видеть их…
– Мне это необходимо, – она не позволила ему договорить. – Я не буду лезть к ним с вопросами. Я буду делать свою работу. Они были с ним в последние минуты. Они – последние, кто его видел живым.
Профессионал в виде медсестры исчез, осталась душевно израненная женщина, которая цепляется за работу, как за последний якорь. Именно это и убедило его согласиться.
– Ладно. Но если я увижу, что ты не справляешься – уходишь в отпуск. И ещё: ни о чём не спрашивай их. Они в тяжёлом состоянии, им не до вопросов.
Она кивнула, не в силах говорить. Она и сама не знала, что будет делать. Просто знала, что должна быть там.
Палата встретила её стерильной тишиной, нарушаемой лишь мерным писком аппаратов. Здесь всё было по-другому – более остро, что ли. За стеклянной стеной лежали трое. В дальнем углу – тот самый Даниил Котов, с которым она была в операционной. Всё ещё без сознания, опутанный проводами и трубками. Ближе к выходу – двое других с ампутациями, в сознании.
Первые два дня Вика работала на автомате. Она избегала смотреть им в лица, сосредотачиваясь на ранах, на процедурах. Была безликой тенью, которая оказывала необходимую помощь. Мужчины при ней молчали.
Но на третий день, меняя капельницу, Вика стала невольной свидетельницей разговора.
- Нас завтра в другую палату переведут. Стабильные мы, - горько усмехнулся один.
– Ага, по сравнению с двухсотыми – так вообще везунчики – угрюмо ответил другой, его взгляд был мутным от боли и лекарств, но осознанным.
- Слушай, он нас эвакуировал, - мужчина махнул рукой в сторону Данила. – Он нас вытянул, а сам… Врачи не говорят ничего. Второго вообще нет. А мы живы зачем-то. Пусть и вот такие.
-Ты хоть что-то помнишь? – спросил другой.
- Нет. Помню только, что водитель гнал, как бешеный.
- Может, он очнётся и что расскажет…
Вика подошла к дальней койке. Её будто магнитом притянуло к Даниилу. Его лицо, бледное, обросшее щетиной, было напряжённым даже в бессознательном состоянии. Его пальцы иногда дёргались. Что он видел там, в своём бреду? Взрыв? Смерть? Или что-то ещё? Как так получилось? Она боролась за его жизнь на операционном столе, а он, единственный, кто знал правду о гибели её мужа. Правду, которую она отчаянно хотела узнать.
Вика потянулась, чтобы поправить капельницу. И в этот момент что-то тёмное, неуловимое шевельнулось внутри. Этот человек выжил. А Дима – нет. Он был рядом. Он должен был знать. И почему он не сделал что-то? Почему не спас его? Мысль была ядовитой, несправедливой, дикой. Она отшатнулась от койки, как от огня. Это же не его вина. Она сама видела его раны. Он был на грани смерти. Но рациональные доводы разбивались о каменную стену горя и невысказанного вопроса, который теперь жил в ней: «Что ты видел? И почему ты здесь, а его нет?»
Вика вышла из палаты в коридор, оперлась о холодную стену и закрыла глаза. Работа, которой она искала спасения, привела её не к утешению, а к новому витку боли. И к молчаливому, беспомощному свидетелю, который пока что не мог дать ей никаких ответов.
Пустота после гибели Димы заполнялась странным образом. Никому непонятными ритуалами. Ритуал утреннего подъёма, когда не нужно было варить кофе на двоих. Ритуал собирания Евы, который теперь занимал втрое больше времени, потому что руки не слушались, а мысли улетали в никуда. Ритуал встречи с родителями.
Димины родители сначала забирали Еву на часик. Часик растягивался на три, на четыре. Возвращали усталую, накормленную.
– Тебе надо отдыхать, Викуша, – говорила Валентина Степановна, её глаза, ещё не высохшие от слёз, смотрели на неё с таким жалостливым пониманием, что хотелось закричать. – Мы свою внученьку повоспитываем. Он бы хотел.
«Он». Они всё чаще говорили о Диме так, будто он просто в командировке. Или подменяли его имя местоимением. Ева стала единственным живым напоминанием о сыне. Их единственным светом в абсолютно тёмном окошке. Раньше дочь оставалась по очереди то с одними, то с другими родителями. Сейчас же они были все вместе, все четверо с одной маленькой девочкой. Потому что большая к себе не подпускала. Большая не хотела пускать никого в своё горе.
Так она стала тенью в собственном доме и в палате, куда перевели Даниила. Вика выходила на работу. Иногда не по графику, а когда не могла больше сидеть дома. Она не спрашивала разрешения. Она просто приходила, меняла халат и шла к той самой палате. Особо никто не возражал. Людей по прежнему не хватало.
Даниил Котов. Он всё ещё был без сознания. Его состояние стабилизировалось, но мозг отказывался возвращаться. Он лежал неподвижно, лишь грудь монотонно поднималась и опускалась. Его лицо было незнакомым. Не тем, что было на многочисленных Диминых фото. Широкие скулы, тяжёлый подбородок, тёмные брови. Щёки и подбородок покрылись тёмной, колючей щетиной. Веки с синевой. Шрам – старый, не от этого ранения – над правой бровью. Измождённое. Но не слабое. В этом лице, даже в беспамятстве, читалась привычка к напряжению, к волевому усилию. Руки, лежащие поверх одеяла, были большими, с узловатыми, рабочими пальцами, с содранными костяшками. Руки, которые что-то держали, тащили, строили. Или воевали.
Она стояла рядом, иногда по полчаса, просто глядя на него. Мыслей не было. Вернее, была всего одна, ненормально навязчивая: что ты видел?
Иногда, очень редко, молчание Даниила прерывалось. Это не было пробуждением. Это был бред, прорывающийся сквозь пелену лекарств и травмы. Его тело вздрагивало, пальцы сжимались в кулаки. Губы, пересохшие и потрескавшиеся, шевелились. Сначала она отшатывалась, будто её подслушали. Потом стала прислушиваться, затаив дыхание.
Голос был хриплым, беззвучным шепотом, который она ловила, наклоняясь.
– Дима… – выдыхал он чаще всего. Просто имя. То с отчаянием: «Дима, нет!» То с командной интонацией: «Дима, прикрой!» То по дружески: «Дима, братан…»
Потом другие имена. «Артём…» – звал он, и в голосе прорывалась тревога. «Ира… прости…» – это звучало как стон, полный такой муки, что Вика невольно краснела, будто вторглась в чужую спальню. Кто они? Сын? Жена? Девушка?
И снова: «Рома! Барс, вытащи его! Вытащи!» – это был уже крик, заставлявший его дёргаться на койке, и медсестре приходилось вкалывать дополнительную дозу седативного.
Эти обрывки складывались в чудовищную картину. Но ответов не давали, лишь множили вопросы. Но они делали Данила из абстрактного свидетеля в кого-то почти одушевлённого. В человека, у которого была своя жизнь: Артём и Ира. Который звал на помощь их общего друга, Рому. Который в бреду продолжал сражаться, спасать, просить прощения.
Вернувшись в пустую квартиру, Вика поняла, что больше не может. Не может быть тенью. Не может ждать у койки. Не может наблюдать, как родители забирают её дочь, чтоб она пришла в себя. Не может жить в этом подвешенном состоянии между прошлым, которое умерло, и будущим, которое не наступает.
Она смотрела на свои руки. Руки хирургической сестры. Руки, которые умели бороться. В операционной была битва. Там была цель. Там были правила, точность, действие и результат. Там не было этой томительной, высасывающей душу неопределенности. Там ты либо побеждал, либо проигрывал, но ты действовал.
Евгений Дмитриевич уже был в своём кабинете, разбирал бумаги. Он поднял голову и снова увидел в дверях эту бледную, но странно собранную женщину.
– Вика?
– Я возвращаюсь. В операционную, – сказала она твёрдо, гораздо громче, чем ожидала.
– А ты готова?
– Не знаю, - честно ответила она. – Но если я не вернусь сейчас, то не вернусь никогда. Я сойду с ума здесь, вне стен операционной.