Ольга Березовская – Точка возврата. Подари жизнь (страница 3)

Оглушительный грохот настигает их уже в пути. На обратном пути за рулём уже не он. Земля содрогается под ними. Между разрывами Дима начинает говорить. Почти обыденно, но в его голосе, перекрывающем рёв мотора и отдалённый гул, звучит странная нота. Не страх. Сожаление. Глубокая, тихая человеческая грусть.

– Эх, Данька… – говорит он, и в уголке его глаза, кажется, дрогнула та самая, знакомая усмешка, но теперь она горькая, как полынь. – А так хотелось, понимаешь… До золотой свадьбы дожить. И у Евы на выпускном погулять. Платье белое купить, как у принцессы…

Слова. Они такие простые. Такие невероятно далёкие от этого ада. Они о другом мире. О мире, где есть «золотые свадьбы», «выпускные» и «белые платья принцесс». О мире, который Дима оставил там, всего лишь в нескольких километрах отсюда.

Данил хочет что-то сказать. Крикнуть: «Да брось, доживём! Увидишь ты дочь в этом платье!» Или просто бранное, ободряющее: «Да заткнись ты, мечтатель! Смотри в оба!». Но язык не слушается. Горло сжато. Он только смотрит на него, на этого взрослого мужчину с детской, несвоевременной мечтой в глазах.

И в этот миг всё взрывается. Ослепительная, всепоглощающая вспышка, которая съедает все образы, звуки, запахи. Она не оглушает – она стирает.

Последнее, что успевает зафиксировать его сознание, прежде чем его швырнёт в чёрную, бездонную яму, – это не взрыв. Это нога Димы на педали газа и спокойное «Вырвемся!»

Темнота. Густая, абсолютная. Без снов, без картинок. Только пульсирующая, вселенская боль и далёкий, назойливый звук. Писк. Ровный, механический писк.

Тьма отступает, но не уходит. Она становится серой, мутной. В ней плавают разрозненные ощущения. Холод. Жидкость, вливающаяся в вену. Голоса. Приглушённые, плавающие где-то над головой: «…потерял много крови… множественные… селезёнка…» Механический вдох-выдох. Не его. Аппарата. Запах. Стерильный, химический. Хлорка, спирт, лекарства. Никакой черемухи. Никакой гари. Другой ад.

Глава 2. Белая тишина

Противная мелкая морось дождя не дарила прохладу жарким летним днём. От влажности казалось только жарче. Да и мокрый чернозём тонким слоем размазывался по обуви. Небо будто плакало. Но не навзрыд. А сдерживаясь, будто пряча слезинки. Как и все на похоронах Димы. «Если со мной что-то, то вы всемирный потоп не вздумайте устроить» - вспомнилась Вике фраза, брошенная мужем год назад. Вот природа и послушалась.

Вика держала за руку Еву. Маленькая ладонь дочери была холодной и влажной, как и её собственная. Несмотря на жару. Она смотрела на гроб, нелепый, показной. Он не подходил Диме. Ему бы что-то простое, деревянное. Или лучше вообще ничего – чтобы просто ушёл в землю, откуда пришёл. Всё происходящее казалось Вике какой-то бессмысленной формальностью, жутким, отлаженным ритуалом прощания, который и прощанием-то нельзя назвать. Сплошная глухая и бесформенная боль, зацепившая всех присутствующих.

Вика не плакала. Слёзы закончились в первый день в квартире Романа, когда его жена убаюкивала её, словно маленькую девочку. Сейчас внутри была только пустота и странное, отстранённое наблюдение. Она и себя-то видела словно со стороны: чёрное платье, слишком большое, будто с чужого плеча, бледная маска вместо лица. Она видела Еву рядом – в синем платьице с белым воротничком, которое натянула на неё бабушка, Димина мама. «Папу надо провожать красиво». Девочка смотрела на гроб широко открытыми глазами, не понимая до конца, но чувствуя всеобщую тяжесть. Она прижималась к матери, Вика же с трудом сдерживалась, чтоб не увести её отсюда.

Справа стояли Рома, Саша и Юра. Ещё трое осиротевших без друга. Роман наблюдал за всеми профессиональным взглядом врача. Юра с Сашей сутулились и казались такими же потерянными, как и она сама. Слева – женщины. Дина и Юля. Их взгляд был прикован к Вике. Они ловили каждый её вздох, и были готовы в любой момент подхватить, поддержать, отвести в сторону.

За ними – родители. Димин отец, Николай Иванович, стоял навытяжку, со слезами на глазах. Мама, Валентина Степановна, опиралась на мужа. Она смотрела на своего единственного сына и, казалось, готова была шагнуть следом за ним. Её родители, в один миг постаревшие. Родители друзей. Сослуживцы. Какие-то совершенно незнакомые ей, Вике, люди.

Священник закончил. Наступила та тягостная пауза, когда все ждут, что кто-то должен сделать первый шаг, бросить горсть земли. Все смотрели на Вику. Она не двигалась. Она не могла. Мысль о том, чтобы взять в руки эту холодную, липкую грязь и бросить её на полированную крышку, была чудовищной, кощунственной. Она не хоронила его. Она не могла. Но всё-таки соблюла ритуал. А следом за ней и все остальные.

Вдруг Валентина Степановна издала странный, сдавленный звук – не крик, не стон, а как будто воздух вырвался у неё из груди против воли. Её колени подкосились. Николай Иванович попытался удержать, но сам пошатнулся.

Всё случилось за секунды. Вика отпустила руку Евы и рванулась к свекрови, Девочку тут же подхватила Дина. Мёртвая скованность исчезла, сменившись резким, бездумным действием. Она успела подхватить падающую женщину, не дала ей рухнуть в грязь, опустилась с ней на колени. Валентина Степановна была лёгкой, как пух, вся дрожала мелкой, частой дрожью.

– Мама, – выдохнула Вика, прижимая её к себе. – Мама, дыши. Всё хорошо.

Это была ложь. Ничего не было хорошо. Но слова вырвались сами. Как утешительный лепет для маленького ребёнка.

Роман сделал резкое движение вперёд, чтобы помочь, но его тут же остановили. Юля прошептала ему что-то, качая головой. Вике нужно было делать что-то, заботиться о ком-то, кроме себя. Иначе она рассыплется здесь, на этом кладбище, прямо сейчас.

– Полегче, мам? – бормотала она, не узнавая свой голос. – Всё пройдёт. Сейчас отведу тебя в машину.

Николай Иванович, опомнившись, опустился рядом, его сильные, рабочие руки дрожали.

– Валь… Валечка, держись.

Между ними троими, над мокрой землёй, над всё ещё открытой могилой, возник странный, хрупкий союз скорби. Вика, поддерживая свекровь, вдруг почувствовала их ужасающее единство. Они обе потеряли часть своего будущего. Они обе стояли на краю одной и той же пропасти.

Саша и Юра аккуратно помогли поднять женщин. Вика, не отпуская Валентину Степановну, повела её к машине, игнорируя тяжёлые, полные сочувствия взгляды остальных. Ева уцепилась за край её платья и шла следом, спотыкаясь и растирая слёзы по щекам.

Поминки были дома, в квартире родителей Димы. Говорили тихо, обрывками. Поднимали тосты «за упокой», и водка обжигала горло, не принося облегчения. Друзья вспоминали как поздно вечером в тот страшный майский день, год назад, Дима сказал: «Мы больше никогда не будем все в одном месте. Потому, что если уйдёт кто-то один, остальные никогда не оставят в беде его семью. А если уйдём все разом…» Вдруг Вика заговорила. Голос её был ровным, без интонаций.

– Он звонил. Говорил, что к утру дома будет. Сказал, что соскучился по моим сырникам.

Она замолчала, уставившись в стену. Юля подошла, обняла её за плечи, но Вика не отреагировала.

– Почему именно он? – спросила она не у кого-то конкретно, а у воздуха, у Бога, у несправедливой вселенной. – Я каждый день вижу смерть на работе. Каждый день. Почему она взяла именно его? Он был хорошим. Он… он хотел ещё сына. Говорил, назовём Ромкой, в честь тебя, Барс. Ребят, я не могу больше. Спойте, пожалуйста! Без разницы – что. Что у вас в машине играло всегда, что всегда пели, когда собирались. Только без заупокойных тостов, пожалуйста!

Вика просительно посмотрела на Романа. Тот тихонько затянул один из их негласных гимнов: «Когда хандра накрывает вдруг, и впору взять да напиться. Открой глаза оглянись вокруг…» К нему стали несмело присоединяться и остальные. Одна песня, другая, третья. Между песнями не торжественные речи, а воспоминания каким Дима был. Никто и не заметил, что давно уже пора расходиться. Друзья с жёнами остались помочь с уборкой. Когда всё было сделано, Николай Степанович обнял их и со слезами на глазах произнёс: «Спасибо, что проводили сына во так…»

Дни и ночи превратились в одно серое месиво. Холодная и бездонная пустота затягивала с каждым днём всё сильнее. На восьмой день после похорон Вика проснулась в пять утра, ещё до будильника. Она лежала, глядя в потолок, и поняла, что не может провести ещё один день в этой квартире, где всё напоминало о Диме. Тишина казалась губительной. Она вставала, пила воду, смотрела, как спит Ева, и чувствовала, как стены медленно, но верно сдвигаются, чтобы раздавить её.

В семь она уже стояла в ванной, рассматривала в зеркале своё лицо. Бледное, с синими тенями под глазами, с новой, чуть заметной складкой страдания у рта. Она накрасилась, пытаясь скрыть следы бессонницы. Но взгляд, пустой, выжженый, выдавал её.

На работу Вика доехала, как в тумане. Ноги сами несли её по знакомому маршруту. Когда она вошла в приёмное отделение травматологии, мир не рухнул. Лишь накренился, стал чужим и неудобным. Больничные запахи разом вернули в тот страшный день, и нахлынули воспоминания.

Первой встретилась медсестра Марина на посту. Удивление на её лице тут же сменилось такой щемящей жалостью, что Вике захотелось развернуться и уйти. Марина бросилась к ней, обняла.