Ольга Березовская – Точка возврата. Подари жизнь (страница 10)

- Тебя тут вечно держать не могут. Скоро выпишут. А до этого, будь добр, соблюдай больничный распорядок! – гаркнул Барс так, что медсестра заглянула к ним. – Ешь, принимай лекарства. Делай, что тебе говорят! Дома, так и быть, доканывай себя, если так уж сильно хочется. Только не на глазах у персонала моего отделения.

- Ты здесь не работаешь уже больше года, - заметил Даниил. – Попытаюсь, но ничего пообещать тебе не могу.

- Скотина ты, Данька… Ты понимаешь, что счет на минуты шёл. Не один раз, а дважды – на минуты. И мы сделали невозможное в эти минуты. И в первый раз, и во второй тоже – уже без меня. Ты должен жить и за себя, и за них… не попрощавшись, Барс вышел из палаты.

Как ни странно, но визит друга подействовал. Он даже улыбнулся, когда услышал от одной из медсестёр: «Вот и отлично! Надо самоубийцей быть, чтоб нашего Романа Александровича не слушаться». Барс, их Ромка, он и здесь своим остался.

Прогресса у Даниила не было. Но и медсестер с врачами он до прединфарктного состояния больше не доводил. Терпеливо ждал, когда его выпишут. А дальше… Как-то оно всё будет. Или не будет.

Через несколько дней приехал Артём. Он стоял у кровати, неловко переминаясь с ноги на ногу. Взрослый уже в свои двадцать четыре и одновременно – потерянный и испуганный. Он смотрел на отца, и не узнавал этого мужчину, уставившегося в потолок. Бледного, осунувшегося, с тенью седины у висков, которой не было раньше.

Данил знал, что сын приедет. Несмотря на запреты. Артём всегда умел настоять на своём. Эта черта досталась ему от него, и сейчас она жгла Данила изнутри стыдом. Он медленно, как тяжелую гирю, повернул голову. Взгляды встретились. В глазах Артёма – гнев, боль, растерянность, жалость. В глазах Данила – пустота. Неловкое молчание затянулось.

- Пап… – начал он, и голос его, обычно уверенный, дрогнул. – Ты не хотел, чтобы я приезжал. Но ты нужен. Срок передачи полномочий мне заканчивается. Пап, возвращайся. Ты нам всем нужен. Ты не думай, я справляюсь, но с тобой спокойнее, надежнее.

Артёму удалось пробиться сквозь стену безразличия. Каждое слово ранило. Его детище. Их общее детище, которое Данил строил пятнадцать лет, а Артём, еще пацаном, приходил после школы, рисовал что-то в уголке и с гордостью пил взрослый кофе из кофейного аппарата. Последний пару лет сын вёл дела наравне с ним. Но тень отца, его авторитет, его последнее слово были всегда. Но не в эти недели.

- Бери всё в свои руки, – прохрипел Даниил. – Ты и так последний год всё делал сам.

Артём замер. Он ждал другой фразы. Ждал, что отец спросит детали. Даст совет. Хоть что-то. Хоть ниточку, за которую можно было бы ухватиться.

- А я здесь, – Данил сделал паузу, вбирая воздух, которого, казалось, не хватало. - надолго. Может, навсегда. И обузой вам быть не хочу и не буду. Ты теперь главный. И бабушка с дедом теперь на тебе.

Он видел, как сын сжал губы до белой полоски. Как напряглась его челюсть. Это был его Артём – когда сильно обижен или готовится к бою. Но бой был не с отцом. Бой был с призраком, с тенью, с пустотой на больничной койке.

- Зачем ты себя хоронишь? – Артём было сорвался, но тут же его голос стал официальным. - Надо подписать временную доверенность.

Даниил медленно приподнялся на локте. Боль в рёбрах пронзила его, как напоминание. Он не стал звать медсестру, чтобы поднять изголовье. Это был его крест, и он должен был нести его сам. Дрожащей, невероятно тяжелой рукой он потянулся к папке. Артём инстинктивно сделал шаг вперёд, чтобы помочь, но замер на полпути. Помощь не была разрешена. Не входила в новые, чудовищные правила этой игры.

Даниил открыл папку. Бумаги. Много бумаг. Он не стал читать. Просто нашёл помеченные строки для подписи. Ручка выскользнула из пальцев, упала на одеяло. Артём снова дёрнулся, но снова остановил себя. Данил поднял её, сжал в кулаке. Он поставил первую подпись. Она вышла корявой, неуверенной, непохожей на его знаменитый размашистый росчерк, который когда-то означал силу и решение.

Лист за листом. Подпись за подписью. Каждый росчерк был отказом. От своих достижений, от своей роли, от будущего, которое они когда-то рисовали вместе. Он передавал сыну не компанию. Он передавал свою прежнюю жизнь. И брал себе взамен эту палату, эту койку, эту вину.

Артём наблюдал. Глаза его блестели неестественным блеском. Он видел, как рука отца дрожит. Видел, как тот стискивает зубы, заставляя себя завершить этот ритуал самоуничтожения. И в какой-то момент гнев в Артёме сменился на жуткое, леденящее понимание. Отец не просто сломлен телом. Он отрекается. От всего.

Последний лист был подписан. Даниил отбросил ручку и откинулся на подушку, закрыв глаза. Силы покинули его.

- Всё, – хрипло сказал он.

Артём медленно взял папку. Перелистал подписанные листы. Бумаги, которые делали его формальным главой того, что отец строил пятнадцать лет. Он чувствовал их вес. Не физический. Вес ответственности, страха и страшной, недетской обиды.

- Пап, но ты же подскажешь, если что… – снова начал он, и в голосе его прорвалась та детская нотка.

Вопросительная, молящая. Даниил неуверенно кивнул и отвернулся к стене. Он всем видом показывал, что разговор окончен. Что он уже здесь. В своей тюрьме. Без прогнозов, без надежды и без желания жить. А Артём – снаружи, в другом мире.

Глава 5 Право на жизнь

Четыре месяца прошли быстро. Даже как-то слишком быстро. Может быть потому, что Вика была занята делом. С утра – роддом. В первые дни там она даже не думала, что когда-то снова станет к операционному столу. Даже мелькала мысль, что не сможет она там работать. Слишком уж сильно всё отличалось от её привычной многолетней работы. Вика тогда дала себе месяц на привыкнуть и на окончательное решение. И ушла бы, но случилась одна пациентка.

В один из первых сентябрьских дней привезли девушку на позднем сроке. Угрюмая, замкнутая, отрешённая от всего происходящего. На уколы приходила самой последней. От еды отказывалась. В ночную смену Вика помогала разносить по палатам ужин. Санитарки уже привыкли, что новенькая медсестра хватается за всё, и не отказывались от помощи. Она поставила поднос на тумбочку. Девушка демонстративно отвернулась к стене. К такому поведению Вика была абсолютно равнодушна.

- Не будешь есть, поставим специальную капельницу, - на автомате слишком резко вырвалась фраза из «травмы».

Вика тут же осеклась. Всё-таки тут совершенно другой контингент, а она цербера включила. Девушка повернулась и с огромной обидой в голосе выдала:

- А зачем вообще жить, когда его больше нет?

- Ради того, кого ты ждёшь, хотя бы, - сдавленно ответила Вика. – Это же его ребёнок? Я была бы счастлива такому подарку.

С одной стороны девушку она понимала, как никто другой. Но с другой… Как бы ей хотелось, чтобы у неё был второй ребенок. Ещё одно продолжение Димы. Слёзы покатились по щекам. Вика зашла в сестринскую, умылась. Вдох-выдох. Ещё раз. И ещё. И жить дальше надо.

Она вышла на пост. Санитарка собирала посуду из палат. Из той палаты, где лежала девушка, женщина появилась ошарашенная.

- Представляете, она поела! – радостно воскликнула она. – И чаю ещё попросила.

- Вот и замечательно! – улыбнулась Вика. – У меня печенье есть. Сейчас принесу девочке к чаю.

- Давайте, а я пока подогрею, - засуетилась женщина. – Остыло же всё. И сами тоже попейте. Я и вам принесу.

Когда Вика забирала градусник у девушки, та робко спросила:

- Можно вас попросить? Только если вам неудобно, так и скажите.

- Спрашивай уже, - ответила она, гадая, что же могло такое понадобиться.

- Можете прийти посидеть со мной и поговорить? Совсем немножечко.

- Конечно, могу, - Вика совсем не удивилась этой просьбе. – Только немножечко позже.

Они проговорили полночи. Сначала изливали свою боль друг дружке. Потом просто болтали о разном. Периодически Вика выглядывала на пост. Но ночь выдалась на удивление тихой и спокойной. Словно кто-то наверху дал двум израненным душам возможность исцелиться, хотя бы немножечко.

В следующую смену заведующая позвала Вику к себе.

- Мне надо будет тебе выбивать ещё полставки психолога на отделение, - рассмеялась Елена. – Вик, не знаю, что ты сделала. Но девочка ожила. У неё совершенно другой настрой.

- Просто поговорили, - пожала Вика плечами. – Я рада.

- Мы все с ней разговаривали. Но достучаться смогла только ты, - серьёзно посмотрела Елена. – Хорошо, что ты к нам пришла. Правда. Сегодня ты идешь на плановое кесарево. Пока только посмотреть.

- Я не знаю… - начала Вика.

- Я знаю. Ты скоро захандришь на посту. И. не дай бог, захочешь уйти. А мне люди нужны. У нас не сложнее чем, в травме.

- Хорошо, - сопротивляться Елене было бесполезно.

После смен в роддоме начиналась другая работа. Она изматывала, забирала силы, но тем ценнее был результат. После тех, с кем Вика занималась, она только и могла приготовить еду да позаниматься с Евой. Потом проваливалась в сон. И это хорошо – не было времени для мыслей, от которых всё ещё хотелось выть. Меньше. Реже. Но всё-таки хотелось.

Сегодня она была у Владимиром Степановича. Того самого профессора. Они уже подходили к завершению. Это сейчас Вика для него практически родной стала, а начинали с отказов и злого «мучительница». С ним она радовалась даже микроскопическому прогрессу. Старичок бурчал ей «подожди» вместо привычного «отстань», и сердце радовалось. За каждый положительный сдвиг Вика захваливала его. Методичное упорство давало результат. Результат, который нужен был им обоим.