Ольга Березовская – Пепельное проклятье для дракона (страница 18)

Дубовая клёпка с глухим стуком ударилась о каменный пол. Бочка опрокинулась. Масло хлынуло чёрной, вязкой волной. Оно растеклось быстро, жадно, заполняя щели между камнями, впитываясь в пыль, в солому, в забытую кем-то ветошь. Запах стал невыносимым – густым, удушливым, пьянящим.

Элис отступила к двери. В руках у неё была длинная полоса ткани – старая простыня, которую она припасла ещё вчера. Она опустила один конец в лужу масла, пропитала, пропитала до самой середины.

Второй конец потянула за собой в коридор. К своей двери. К своей каморке. К своей прошлой жизни.

В комнате было темно. Элис не зажигала света – ей не нужно было видеть. Она знала каждый угол, каждый камень, каждую щель в стене. Три года она жила здесь. Три года ненавидела, училась, влюблялась. И три года готовилась к этому моменту.

На тюфяке уже кто-то лежал. Элис подошла ближе. Молодая женщина, почти девочка – лет семнадцати, не больше. Бледное, исхудавшее лицо, запавшие глаза, тонкие пальцы, сложенные на груди. Чахотка. Она умерла сегодня днём в лазарете для прислуги, и никто не пришёл забрать её тело – ни родственников, ни друзей, никого. Лео позаботился.

Элис смотрела на мёртвую девушку.

– Прости меня, – прошептала она. – Ты даже не знаешь, что умираешь во второй раз.

Она накрыла тело своим старым одеялом – серым, стёганым, с вылезшими на углах нитками. Завернула, как куклу в пелёнки.

Потом достала из кармана обгорелую щепку. Она подобрала её у печи. Кусочек дерева, обугленный с одного конца, ещё хранящий тепло огня. Она сжала его в ладони, и он оставил на коже чёрный след сажи. Теперь она положила щепку рядом с головой мёртвой девушки.

Рядом – маленький, оплавленный кусочек металла. Старая заколка, купленная на рынке за два медяка, ничем не примечательная. Не та, что он подарил – ту она уносила с собой. Но Хризолит не будет разглядывать украшения на обгоревшем трупе. Элис отошла на шаг.

– Теперь ты – это я, – сказала она. – Спи спокойно.

Мёртвая девушка не ответила.

Она вернулась в коридор.

Промасленная тряпка лежала у порога, как змея, свернувшаяся кольцами. Другой конец уходил в хранилище, в лужу масла, в разлитое топливо для будущего пламени.

Элис опустилась на колени. В руке у неё было кресало. Она ударила камнем о камень. Искра. Ещё одна. Ещё. Промасленная ткань вспыхнула мгновенно.

Огонь побежал по тряпке быстро, жадно, с весёлым, почти радостным шипением. Языки пламени лизали ветошь, набирали силу, росли. Элис смотрела, как огонь приближается к её двери. К её прошлому. К её лжи.

– Прощай, – сказала она.

И побежала.

В коридоре уже поднимался крик. Кто-то увидел огонь, закричал, забил тревогу. Захлопали двери, застучали сапоги, зазвенели колокола. Пожар! Пожар в крыле для прислуги! Все наверх, все к колодцам, тащите вёдра, тушите, тушите!

Элис бежала в противоположную сторону. Туда, где в углу, за грудой рассохшихся ящиков, притаилась решётка в полу. Болты она подпилила ещё неделю назад – по ночам, по минутам, пока никто не видел. Сейчас они держались только на честном слове и ржавчине. Она вцепилась пальцами в холодный металл. Дёрнула. Решётка поддалась с протяжным, мучительным скрипом. Элис не оглядывалась.

Она слышала, как позади неё с рёвом рухнула дверь её каморки, выпуская наружу пленённое пламя. Слышала крики, топот, звон воды о камни. Слышала, как рушится её прошлая жизнь.

Она скользнула в чёрную, зловонную дыру канализации. Решётка с грохотом встала на место. Тьма здесь была абсолютной.

Элис стояла по щиколотку в ледяной воде, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, лёгкие горели, пальцы судорожно сжимали край люка. Сверху, сквозь щели в решётке, пробивался оранжевый свет. Пламя. Элис смотрела на этот свет.

– Гори, – прошептала она. – Гори, моя прошлая жизнь. Превращайся в пепел.

Она не плакала. Слёзы кончились десять лет назад, на площади, где горел её отец.

А она просто смотрела.

Тьма здесь пахла смертью. Не той, что приходит с мечом палача на плацу. Другой – гнилой, липкой, въевшейся в камни за столетия. Человеческие отходы, крысиный помёт, дохлые рыбы, занесённые течением из реки. Всё это смешивалось в густой, удушливый смрад, от которого слезились глаза и сводило желудок.

Элис сделала шаг. Второй. Вода хлюпнула под ногами, холодная, маслянистая, поднимающаяся выше щиколоток.

– Стой, – раздался голос из темноты.

Детский. Почти мальчишеский. Но твёрдый, как у человека, который привык отдавать приказы.

Элис замерла. Из тени выступила фигура. Маленькая, тощая, с неестественно длинными руками и узкими плечами. Подросток – лет тринадцати, не больше. Одет в лохмотья, которые когда-то были курткой, лицо перепачкано сажей, волосы торчат в разные стороны, как у взъерошенного воробья.

Но глаза. Глаза были старые. Очень старые. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много смертей и слишком мало надежды.

– Крот, – сказал подросток. – Меня так зовут. Будешь делать, что я скажу, не будешь задавать вопросов. Договорились?

Элис кивнула. Крот не стал тратить время на приветствия. Он схватил её за руку холодными и цепкими пальцами и рванул в темноту. Они побежали.

Элис не знала, сколько времени прошло – минуты, часы, вечность. В этом подземном лабиринте время текло иначе, тягучее, вязкое, как масло из той опрокинутой бочки в цитадели.

Крот не говорил ни слова. Он просто тащил её за собой, сворачивая то налево, то направо, ныряя в какие-то щели, перепрыгивая через ручьи грязной воды, протискиваясь между трубами, которые, казалось, вот-вот раздавят их обоих. Элис спотыкалась на каждом шагу. Её лёгкие горели. Ноги подкашивались. Тошнота подступала к горлу – от вони, от страха, от бесконечного, бессмысленного бега в никуда.

«Я не могу, – думала она. – Я не выдержу. Я упаду сейчас, и они меня найдут, и всё было зря».

Сверху, сквозь толщу камня, доносились приглушённые крики. Звон колокола. Топот сапог.

– Пожар в крыле для прислуги!

– Всех наверх!

– Кто-нибудь видел, откуда началось?

– Не знаем, господин офицер, не знаем!

Элис сжала зубы.

«Они ищут. Они уже ищут. Сколько у меня времени? Час? Полчаса?»

– Не отставай, – бросил Крот через плечо. – Ещё немного.

Он свернул в какой-то ответвление, такое узкое, что Элис пришлось повернуться боком и втянуть живот, чтобы протиснуться.

– Тут недалеко, – сказал он. – Ещё два поворота и спуск.

Она кивнула. Не могла говорить. Тошнота накатила снова – острая, неожиданная. Элис споткнулась, вцепилась в стену, согнулась пополам. Её вырвало жёлчью. Желудок конвульсивно сжимался, выталкивая наружу всё, что в нём было, но там почти ничего не осталось.

Крот остановился.

– Плохо? – спросил он без сочувствия. Просто констатация факта.

– Всё нормально, – выдохнула Элис. – Идём.

Она выпрямилась. Вытерла рот тыльной стороной ладони. Сделала шаг. Ноги не слушались.

– Сядь, – сказал Крот. – Минута у нас есть.

Она не стала спорить. Опустилась прямо в грязную воду, прислонилась спиной к склизкой стене. Закрыла глаза.

«Я не могу,– подумала она снова. –Я слишком слабая. Слишком глупая. Слишком...»

Её рука сама собой легла на живот. Там, под тканью серого платья, под кожей, под слоями мышц, спал тот, кто ещё ничего не знал об этом мире. О войне. О драконах. О матери, которая бежит через канализацию, спасая его от участи худшей, чем смерть.

«Держись, малыш». Она погладила живот – легонько, едва касаясь. «Всё ради тебя. Ради тебя я пройду через эту вонючую дыру. Ради тебя я буду есть коренья и спать в лесу. Ради тебя я научусь жить без него. Ради тебя».

Тошнота отступила. Страх тоже. Осталась только холодная, чистая решимость.

– Я готова, – сказала Элис.

Крот кивнул и снова потянул её за собой. Последний поворот. Последний спуск. Впереди, в тусклом свете его фонаря, показалась решётка. Старая, проржавевшая, поросшая зелёной слизью. За ней – не чернота тоннеля, а движение. Свет. Шум. Вода.

– Река, – коротко сказал Крот. – И выход отсюда.

Он подошёл к решётке, ощупал края, нашёл задвижку. Дёрнул. Ржавчина осыпалась красной пылью, но задвижка не поддалась. Крот дёрнул сильнее. Никакого эффекта.

– Чёрт, – выдохнул он. – Заклинило.

Элис смотрела на решётку.

Сзади, где-то далеко в лабиринте, послышались голоса.