Ольга Березовская – Пепельное проклятье для дракона (страница 17)

– Не провожайте меня, – не оборачиваясь, сказала Элис. – И не ищите. Для всех я сегодняшней ночью умру.

– А для него?

Элис замерла на ступеньке.

– Для него, – сказала она, – я умерла вчера.

Глава 7. Великая ложь

Поздним вечером Элис всё-таки вернулась в свою каморку. Не потому что здесь было что-то ценное. Всё ценное она носила с собой уже несколько дней. Два пера у сердца, жетон в кармане, карта побега зашита в подкладку платья. Здесь оставалось только прошлое. Но прошлое тоже нужно было похоронить.

Элис зажгла огарок – последний, на донышке жестяной плошки. Пламя дрогнуло, отбрасывая пляшущие тени на знакомые стены, на соломенный тюфяк, на рассохшийся сундук.

Она опустилась на колени перед очагом. Огонь здесь разжигали редко – каморка отапливалась от общей печи, и свой личный очаг служил скорее для вида, чем для тепла. Но сегодня он очень пригодится.

Элис достала из-под тюфяка стопку бумаг. Заметки. Наблюдения. Крошечные записи, сделанные её собственным почерком на обрывках пергамента, на полях старых донесений, на клочках, которые она тайком выносила из библиотеки.

Маршруты патрулей. Имена офицеров, которые брали взятки. Графики смены караулов. Слабые места в охране цитадели. Информация на миллион золотых. Информация, ради которой Лео держал её здесь три года.

Она бросила первую страницу в огонь. Бумага вспыхнула мгновенно – сухая, тонкая, пропитанная чернилами. Языки пламени лизнули строчки, и они исчезли, одна за другой.

«Южные ворота – смена караула в 2:47, патруль возвращается через 12 минут».

Пепел.

«Капитан Арден – берёт мзду с контрабандистов, 15% от груза».

Пепел.

«Хризолит встречается с Гримкором каждую пятницу, после заката».

Пепел.

Элис смотрела, как горят её труды. Три года шпионажа, три года риска, три года двойной жизни – всё превращалось в чёрные хлопья, оседающие на дне очага. Она не чувствовала сожаления. Только усталость.

Следующей пошла карта. Не та, что лежала у сердца. Другая, старая, с пометками, которые она делала в первый год службы у Лео. Дрожащая линия побега, которую она рисовала, ещё не зная, что когда-нибудь ею воспользуется. Огонь съел и её.

Потом настал черёд личного дневника Элис. Тонкая тетрадь в кожаном переплёте, единственное, что осталось от её прежней жизни. Она вела его с двенадцати лет, с того самого дня, когда стояла на площади и смотрела, как горит отец.

Элис открыла последнюю страницу.

«Сегодня он улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той холодной гримасой, которую он носит как маску. Я думала: так вот как ты выглядишь, когда не надо быть Регентом. Когда можно просто быть. Я запомню эту улыбку. Даже когда буду далеко».

Она вырвала страницу. Бросила в огонь. Потом закрыла тетрадь и положила её сверху. Бумага горела медленно, неохотно – плотная, хорошая бумага, купленная на деньги, которые она экономила от жалованья. Элис смотрела, как пламя лижет переплёт, как коробится кожа, как чернильные строки вспухают пузырями и исчезают навсегда.

«Дорогой дневник, сегодня я впервые увидела дракона вблизи. Он страшный. У него глаза как расплавленное золото».

«Дорогой дневник, маму сожгли сегодня. Я не плакала. Я вообще больше никогда не буду плакать».

«Дорогой дневник, меня отправляют в цитадель. Лео говорит, я должна притворяться служанкой и слушать. Я буду слушать. Я запомню всё».

«Дорогой дневник, его зовут Игнис».

Огонь догорал. Элис смотрела на пепел.

– Прощай, – сказала она. – Прощай, девочка, которая верила, что ненависть спасёт мир.

Пепел, конечно же, не ответил. Она подошла к стене, где чёрная спираль ждала её. Руна Забвения. Десять лет она рисовала её снова и снова, упаковывая боль в бесконечные витки. Сегодня она её сотрёт.

Элис достала из тайника мокрую тряпку – приготовила заранее, намочила в бадье перед уходом. Провела по камню. Чёрная пыль потекла вниз грязными разводами. Первый виток исчез. Второй. Третий. Спираль сворачивалась в обратную сторону, уходила в небытие, как уходит вода в сливное отверстие.

– Я больше не прячу боль, – сказала Элис, стирая руну. – Я несу её с собой. Всю. Каждую крупицу.

Последний штрих исчез под тряпкой. Камень стал чистым.

Таким же, как десять лет назад, когда она впервые переступила порог этой каморки. Элис провела пальцем по пустой стене.

– Я всё помню, – сказала она. – Каждую секунду.

Она открыла сундук. Здесь хранилось то, что не нужно было для побега. Но оставлять это нельзя. Несколько платьев, стоптанные башмаки, запасные чулки. Всё то, что делало её невидимой, серой, обычной.

На самом дне, под слоем ветоши, лежало другое платье. Элис узнала его сразу. Серое. Грубое. Слишком большое для неё тогдашней – ей было двенадцать, и она утопала в этом мешковатом балахоне, когда её привезли в цитадель. Лео купил его на базаре за три медяка, потому что в её собственной одежде, пропитанной дымом пожарища, нельзя было показаться на пороге драконьего гнезда.

Она не надевала его с тех пор. Не могла. Но и выбросить не могла тоже. Элис достала платье из сундука. Расправила на коленях. Ткань была грубой, колючей, цвета зимнего неба перед снегопадом. Никаких украшений, никакой вышивки, никаких следов индивидуальности. Идеальная униформа для той, кого не должно быть видно.

«В этом платье я перестала быть дочерью учёного, – подумала она. – В этом платье я стала служанкой. Тенью. Никем».

Она поднялась. Медленно, словно в трансе, расстегнула крючки на своём тёплом, добротном платье – том, что купила в прошлом году на ярмарке, тёмно-синем, с узорчатой тесьмой по вороту. Сняла его, аккуратно сложила на тюфяк. Надела серое.

Ткань неприятно царапнула кожу. Платье всё ещё было великовато – она поправилась за эти годы, но не настолько, чтобы заполнить этот бесформенный мешок. Оно висело на ней, как на вешалке, скрывая все изгибы тела, делая её плоской, бесполой, невидимой.

Элис посмотрела на своё отражение в оковах сундука. Из мутной глубины на неё смотрела девочка, которая пришла сюда десять лет назад. Те же серые глаза. Та же упрямая складка губ. Та же решимость не плакать, чего бы это ни стоило. Только теперь у этой девочки внутри росла новая жизнь.

– Я возвращаюсь к началу, – сказала Элис своему отражению. – Но я не та, что была раньше.

Отражение молчало. Она собрала вещи. Тёплая шерстяная шаль – в узелок. Сухари, сыр, вяленое мясо – в узелок. Фляга с водой, кресало, небольшой нож – в узелок. Два пера – в карман, ближе к сердцу. Жетон – туда же. Она оглядела каморку в последний раз.

Вот угол, где стоял сундук. Здесь она прятала тайник. Здесь рисовала руны, молилась матери, плакала по ночам, когда никто не видел. Вот тюфяк, на котором она спала. Три года бессонных ночей, три года кошмаров, три года пробуждений с мыслью: «Сегодня меня поймают». Вот очаг, в котором только что сгорели все следы её прошлой жизни. Вот дверь, за которой начиналась другая жизнь.

– Прощай, – сказала Элис. – Прощай, моя тюрьма.

Она помолчала.

– Прощай, моё убежище.

Голос дрогнул.

– Прощай, место, где я научилась любить.

Она шагнула к двери. Остановилась. Вернулась к тюфяку. Всё-таки взяла своё синее платье – тёплое, красивое, с узорчатой тесьмой. Сунула в узелок. Не потому что оно могло пригодиться. В лесах, в изгнании ей нужна была более тёплая одежда, а не красота. Просто это платье она купила в тот день, когда Игнис впервые назвал её по имени. «Элис». Она сжала платье в кулаке.

– Я заберу это с собой, – сказала она. – Чтобы помнить.

Коридор спал.

Элис стояла в тени своего дверного проёма и слушала тишину. Где-то далеко, в южном крыле, перекликалась стража – глухие, размеренные голоса, убаюканные рутиной. Здесь, в коридоре для прислуги, не было ни патрулей, ни часовых. Кому придёт в голову охранять прачек и судомоек?

Она ждала. Сердце билось ровно, спокойно. Какое-то удивительное спокойствие перед бурей. Она перестала бояться. Перестала сомневаться. Осталась только холодная, кристальная ясность: сейчас или никогда.

Из вентиляционной решётки под потолком донёсся звук. Мышиная возня. Три быстрых шороха, пауза, ещё два. Элис выдохнула.

«Начали». Она скользнула в коридор. Стражник у лестницы – молодой парень, человеческий, не дракон – клевал носом, прислонившись к стене. Вентиляционный шорох заставил его поднять голову, нахмуриться, прислушаться. Мыши.

Он поморщился, потёр затекшую шею, зевнул. Потом, решив, что мыши – не его проблема, отлепился от стены и неторопливо направился в противоположный конец коридора, подальше от назойливого звука. Спиной к ней.

Элис не побежала. Бег привлекает внимание. Она просто пошла – быстрым, деловым шагом человека, которому нужно срочно попасть в подсобку за тряпками. Дверь хранилища льняного масла была не заперта. Кому придёт в голову воровать дешёвое масло для ламп?

Она скользнула внутрь. Запах ударил в нос – тяжёлый, маслянистый, приторно-сладкий. Здесь хранили то, чем заправляли тысячи ламп по всей цитадели: дешёвое льняное масло, отжатое из семян, смешанное с животным жиром для густоты. Оно горело ровно, коптило умеренно и стоило копейки. Идеальное топливо для пожара.

Элис не колебалась. Она подошла к ближайшей бочке, наклонила, толкнула. Тяжёлая, почти полная – её хватило бы на месяц освещения для всего этажа. Бочка качнулась, замерла на грани равновесия. Элис толкнула сильнее.