Ольга Березовская – Пепельное проклятье для дракона (страница 16)

Он не закончил. Вместо этого он просто смотрел на неё – и в его взгляде было всё. Все невысказанные слова, все обещания, которые он боялся дать, все надежды, которые он не решался назвать по имени.

– Да, – сказала она. – Когда ты вернёшься.

Он улыбнулся. Отпустил её руку.

– Мне пора, – сказал он. – Базальт будет ругаться, если я опоздаю к выступлению.

Она кивнула. Он пошёл к двери. Остановился на пороге.

– Элис.

– Да?

– Я... – он помолчал. – Ничего. Когда вернусь – скажу.

Дверь закрылась. Элис осталась одна.

Она стояла неподвижно, сжимая в руках футляр с пером. Потом медленно опустилась на стул, который ещё хранил тепло его тела.

«Когда вернусь – скажу».

Завтра он уедет на север. А следом ночью она уйдёт через канализацию к старой лесопилке, где её будет ждать проводник. Они разминутся во времени. Как два корабля в ночи – один уходит в порт, другой выходит в открытое море.

«Прости меня,– подумала она. – Прости за то, что не доверилась. Прости за то, что не дала тебе выбора. Прости за сына, которого ты никогда не увидишь. Прости за всё».

Она сидела в тишине библиотеки, и свечи догорали одна за другой.

***

Элис не знала, зачем поднялась сюда. Не хотелось оставаться в своей каморке. Да и попрощаться надо с этим местом. Всё-таки столько лет тут прожила.

Ноги несли её сами. Мимо спящих казарм, мимо пустых коридоров, мимо стражника у южных ворот, который кивнул ей как знакомой и пропустил без вопросов. Она сказала: «Свежий воздух, голова кружится». Он поверил. Почему бы ему не верить? Она выглядела как служанка, у которой выдалась тяжёлая ночь.

Тяжёлая ночь. Самая тяжёлая в её жизни. В кармане лежало два стальных пера. Под платьем, на голой коже – карта побега. В животе – новая жизнь, о которой никто не знал.

Элис стояла у зубчатой стены и смотрела на просыпающийся Север. Внизу, у подножия цитадели, лежала деревушка. У неё не было названия – просто несколько десятков домов, прилепившихся к стенам, как ракушки к днищу корабля. Здесь жили те, кто обслуживал цитадель: прачки, конюхи, мясники, портные. Люди, которые никогда не увидят ничего, кроме серого камня и серого неба, и умрут, так и не узнав, что такое свобода.

Сейчас в этой деревне горел дом. Элис заметила огонь не сразу – сначала подумала, что это просто отблеск рассвета на соломенных крышах. Но пламя росло слишком быстро, слишком жадно, и через минуту она уже видела чёрный дым, поднимающийся к небу, как погребальный костёр.

– Боги, – выдохнула она.

Рядом с ней на посту стояла старая подзорная труба – реликвия прошлых войн. Ей давным-давно никто не пользовался. Элис схватила её, навела на резкость. Картинка дрогнула, поплыла, потом стала чёткой.

Гримкор. Молодой дракон в своём истинном облике – чешуя цвета запёкшейся крови, крылья с рваными краями, пасть, полная дыма и огня. Он стоял перед горящим домом и с явным удовольствием наблюдал, как пламя лижет почерневшие балки.

Рядом с ним, в человеческом облике, заложив руки за спину, стоял Хризолит. На его лице не было ни жестокости, ни удовольствия. Только скука человека, который делает грязную работу и хочет поскорее с ней покончить.

Из дома вытаскивали людей. Первым – мужчину. Кузнец, судя по мозолистым рукам и кожаному фартуку. Он вырывался, кричал, пытался броситься обратно в огонь, где, наверное, осталось что-то важное. Но солдаты держали крепко.

Второй – женщину. Молодая, светловолосая, в разорванном платье. Она не кричала. Смотрела на горящий дом пустыми глазами и, кажется, даже не понимала, что происходит.

Третьей – девочку. Лет десяти. Худенькая, босая, в одной ночной рубашке. Она прижимала к груди что-то маленькое, тряпичное, и плакала беззвучно – широко открытым ртом, в котором не хватало переднего зуба.

Элис вцепилась в подзорную трубу так, что костяшки пальцев побелели.

Хризолит подошёл к девочке. Он был почти ласков – наклонился, взял её за подбородок, повернул лицо к свету. Что-то спросил. Девочка ответила, всхлипывая. Протянула ему свою игрушку. Тряпичная кукла. Самодельная, грубая, с волосами из пакли и глазами-пуговицами. На платье куклы – детской рукой, криво, но старательно – были нарисованы какие-то знаки. Не руны. Просто каракули. Солнышко, цветочек, волнистая линия – наверное, река.

Хризолит посмотрел на куклу. Потом повернулся к Гримкору. Кивнул.

Пламя ударило в кузнеца – ослепительно-белое, сжигающее мгновенно. Он даже не успел закричать. Просто превратился в обугленный силуэт, рассыпавшийся пеплом на камни.

Женщина упала на колени. Её крик был так тонок, так пронзителен, что Элис услышала его даже здесь, на башне, за сто шагов и сорок футов высоты. Девочка смотрела на пепел, в который превратился её отец. Она не плакала больше. Просто стояла, сжимая куклу, и смотрела.

Гримкор облизнулся – длинным, раздвоенным языком – и повернулся к Хризолиту. Спросил что-то, кивнув на девочку. Хризолит покачал головой. Сказал что-то короткое.

Гримкор усмехнулся. Усмешка дракона с пастью, полной кинжальных зубов, от которой хотелось отшатнуться. Протянул лапу, сгрёб девочку вместе с куклой, взмыл в небо. Мать осталась на коленях посреди пепелища.

Хризолит не взглянул на неё. Развернулся и пошёл прочь, сопровождаемый солдатами. Огонь догорал.

Элис опустила подзорную трубу. Руки дрожали. Всё тело дрожало. Ей казалось, что она сейчас упадёт со стены, разобьётся о камни внизу, и это будет милосерднее, чем стоять здесь и смотреть, как мир пожирает сам себя.

«Для допроса», – крикнул кто-то из солдат. Она знала, что это значит. Не быстрый допрос. Не честный суд. Не милосердная смерть. Девочку с куклой – с солнышком, цветочком и рекой, нарисованными детской рукой – отвезут в подвалы Хризолита. Будут допытываться, чтобы понять: что это за знаки? Кто научил? Где другие еретики? А когда поймут, что это просто каракули, – всё равно убьют. Быстро. Или медленно. Какая разница? Она уже мертва. С той секунды, как Хризолит увидел её куклу.

Элис прислонилась к холодному камню стены. «Вот что ждёт моего ребёнка». Мысль пришла ясная, холодная, невыносимо отчётливая. «Не быстрая смерть. Не милосердный топор палача. Допрос. Изучение. Чтобы понять природу гибрида».

Она положила руку на живот. Там, внутри, ещё не родившийся, ещё не знающий, что такое свет и воздух, спал её сын. Или дочь. Маленький комочек клеток, в котором уже текла драконья кровь. Элис сжала зубы. Страх ушёл.

Осталась только ярость – холодная, чистая, кристальная. Она не жгла, как пламя Гримкора. Она замораживала, делала каждую мысль острой, как обсидиановое перо в её кармане.

«Нет. Никогда». Она смотрела на догорающий дом, на женщину, всё ещё стоящую на коленях среди пепла, на дым, поднимающийся к серому небу. «Ты будешь свободным, малыш. Или умрёшь свободным. Но не игрушкой в их лабораториях».

Она оттолкнулась от стены. Руки больше не дрожали. Ноги не подкашивались. Голова была ясной, как горный ручей. Она знала, что делать.

Внизу, у южных ворот, её остановил тот же стражник.

– Нагулялась? – спросил он добродушно.

– Да, – ответила Элис. – Голова прошла. Спасибо.

Он кивнул, отворачиваясь.

Она сделала шаг. Второй. Третий.

– Эй, – окликнул он.

Элис замерла.

– Ты это... – он замялся, подбирая слова. – В деревне сегодня неспокойно. Драконы там, патруль. Ты лучше в ближайшие дни не ходи туда. Продукты наши привезут.

– Хорошо, – сказала Элис. – Не пойду.

Она вернулась в замок. В коридоре она столкнулась с Мартой. Старая кухарка несла корзину с овощами, увидела лицо Элис и остановилась.

– Дитя, – сказала она тихо. – Ты видела?

– Видела.

Марта помолчала.

– Эту девочку... я её знала. Она приходила на кухню, просила обрезки теста для куклы. Я давала. Думала, пусть ребёнок радуется.

– Её увезли в цитадель, – сказала Элис. – К Хризолиту.

Марта перекрестилась.

– Господи помилуй.

Элис смотрела на неё.

– Марта. Вы спрашивали, готова ли я рискнуть всем ради надежды, что всё будет иначе.

– Помню.

– Я не готова, – сказала Элис. – Я не верю в надежду. Я верю в бегство.

Она шагнула к лестнице.

– Дитя... – начала Марта.