Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 9)

Но образ её бледного, потерянного лица в кафетерии, когда она слушала мои глупые истории, не отпускает. Ника слушала так внимательно, будто я читал лекцию по спасению мира. А потом после работы она сияла. Не буквально, конечно. Но какая-то внутренняя скованность с неё спала. Как будто нашла свою стихию. И это было… красиво. Не внешне, а как-то глубже. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Начинаю метаться по комнате. Пять шагов до кухни, разворот, пять шагов до окна. Мозг, привыкший решать задачи по анатомии, по хирургии, по отмазкам от отца, теперь бешено крутится вокруг одной-единственной загадки: Вероника Рамина. Кто ты? От кого бежишь? И почему твой страх, который я видел сегодня, вызывает во мне не раздражение. Это какая-то древняя, почти забытая потребность. Потребность защитить, что ли?

Я останавливаюсь у окна, глядя на тёмный, пустой двор. На столе куртки лежит телефон. Инстинктивно, почти против воли, тянусь к нему. Палец сам находит в списке контактов «Мама». Я смотрю на экран, на её улыбающуюся аватарку, и чувствую странную смесь стыда и потребности. Стыда, потому что последний раз звонил ей три дня назад. По делу. Сейчас тоже вроде бы по делу. Но ещё очень хочется поговорить с человеком, который, возможно, поймёт и что-то посоветует.

Завариваю чай и ухожу с чашкой в комнату. Сделав глоток ароматного напитка, я нажимаю кнопку вызова. Трубку берут почти сразу, на втором гудке.

– Никитушка? – голос мамы звучит настороженно, даже тревожно. – Ты в порядке? Не случилось ничего?

Мама беспокоится, будто я уже по умолчанию влип в какую-нибудь историю. И обычно так оно и было. Сегодня же её тревога режет по-особенному.

– В порядке, мам, всё нормально, – говорю я, и голос мой звучит устало, но спокойно. – Просто голова забита под завязку.

На том конце провода – лёгкий, облегчённый выдох.

– А, голова… Это дело поправимое. Учёбу с работой тяжёло совмещать?

– Да не особо… – я снова подхожу к дивану и опускаюсь на него, упираясь локтями в колени. – Тут у нас новенькая в группе появилась. Девушка.

Пауза. Не длинная, но ощутимая. Я почти слышу, как в голове у мамы щёлкают шестерёнки, перестраиваясь с режима «сын-проблема» на что-то новое.

– Да? – её голос становится мягче, заинтересованнее. – И что же в ней такого особенного, что мой сын, знаток женских сердец, голову себе ломает?

Раньше я бы фыркнул, отшутился бы какой-нибудь пошлостью. Но сейчас шутка не идёт.

– Она не из тех, мам, – говорю я серьёзно, и сам удивляюсь своему тону. – Она, кажется, всего боится. Ходит по коридорам, как мышка. Вздрагивает от каждого скрипа двери, от резкого звука. Прямо по стеночке крадётся. Но на занятиях… На занятиях она – тигрёнок. Умнее, наверное, всех нас, местных, вместе взятых. Схватывает на лету, вопросы задаёт такие, что препод аж задумывается. И сегодня…

Я замираю, снова прокручивая в голове тот момент падения в снег.

– Сегодня я увидел, как ей реально плохо стало. Не просто испугалась. На неё накатила самая настоящая паника. Она просто отключилась. Сидела в сугробе и кричала, что её «нашли». А я стоял над ней и не знал, что делать. Просто стоял, как полный идиот.

Признаться в этом – даже по телефону – удивительно тяжело. Я всегда знал, что делать. Или делал вид, что знаю. А тут – полный ступор. На том конце провода тишина. Не осуждающая. Внимательная.

– А ты что хотел сделать, сынок? – наконец спрашивает мама. Её голос нежный, без намёка на иронию. – Пошутить, как обычно, чтобы снять напряжение? Разрядить обстановку?»

– Нет, – вырывается у меня сразу, без раздумий. – Нет, я… я хотел, чтобы ей перестало быть страшно. Вот и всё. И не знал, как. Мам, это же по твоей части. Может, подскажешь?

После этих слов наступает долгая, тягучая пауза. Я слышу на том конце лишь тихое, ровное дыхание. И представляю её лицо – обычно озабоченное, вечно беспокоящееся за меня, а сейчас, наверное, задумчивое.

– Сынок… – наконец говорит она, и в её голосе я слышу что-то новое. Нежность, смешанную с лёгким, почти невероятным удивлением. – Ты взрослеешь. Диагнозы мы заочно не ставим и по телефону не лечим. Ты это прекрасно знаешь.

От этих слов становится и тепло, и неловко одновременно.

– Послушай меня, пожалуйста, – продолжает мама, и её тон становится твёрже. – Таким девушкам, которые носят свой страх с собой, как вторую кожу… Им не нужны клоуны. И не нужны рыцари на белом коне, которые всё решат за них. Им не нужна показуха. Им нужна надёжность, тихая гавань. Ты можешь просто быть рядом. Молча. Без оценок, без дурацких советов, без попыток всё «починить». Просто дать понять, что ты её видишь. Что ты заметил, что ей страшно. И что ты – на её стороне. Не против кого-то, а просто – на её. Но осторожно, Никитушка. Очень осторожно. Такую легко спугнуть, как птичку.

Я слушаю, и приходит озарение. Её слова падают на какую-то подготовленную почву. Именно это я интуитивно пытался сделать в кафетерии. Просто быть рядом, говорить о чём-то отвлечённом, не лезть в душу. Получилось криво, но, кажется, сработало.

– Легко сказать, мам, – вздыхаю я, потирая переносицу. – Я и так на её стороне. И даже не догадываюсь против кого должен быть.

– А тебе и не обязательно знать всё сразу, – мягко отвечает она. – Иногда просто само присутствие, сама готовность – это уже защита. Но, Никита, будь честен с ней. С самого начала. Если захочешь с ней общаться. Если почувствуешь, что это не просто мимолётный интерес. У неё, судя по твоим словам, своя большая боль. Она не простит фальши, игры, неискренности. Для неё, наверное, это будет пострашнее открытой угрозы. Потому что доверие – для неё самое дорогое, что у неё есть. И самым хрупкое. Не играй с этим, сынок. Либо будь честен, либо не трогай.

–Понял, – говорю я тихо. – Спасибо, мам.

– Я верю в тебя, – отвечает она, и в её голосе снова звучит эта тёплая, материнская гордость, которую я не слышал от неё давно. – И спи уже. Учёба-работа завтра.

Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и откидываюсь на спинку дивана, глядя в потолок. Беспокойство внутри не ушло, но оно сменилось странным, сосредоточенным спокойствием. Мама дала не ответы, а направление. Надёжность. Честность. Слова, которых раньше вообще не было в моём лексиконе. Слова, которые отец вряд ли когда-нибудь свяжет со мной.

Но, сидя в своей ссылке, я впервые за долгое время чувствую не злость на отца и не тоску по прежней, беззаботной жизни. Я чувствую ответственность. Не навязанную, а выбранную. Загадка по имени Вероника Рамина стала не просто развлечением от скуки. Не просто интеллектуальным партнёром. Она стала вызовом. И я, кажется, принимаю его.

Завтра. Завтра я попробую. Осторожно. Без глупых шуток и показухи. Просто дам понять, что я рядом. И что она не одна. Впервые за все месяцы этой вынужденной ссылки я засыпаю не с чувством обиды или скуки, а с тихим, странным предвкушением завтрашнего дня. И не знаю, что утро порушит все мои планы.

6

Просыпаюсь не от будильника, а от аромата гречневой каши. Как ни стараюсь опередить маму и встать пораньше – не получается. Она просыпается раньше меня всегда. Как ей это удаётся?

– Доброе утро, мам! – обнимаю её. – Хотела раньше тебя встать, чтоб завтрак нам приготовить. И опять не успела…

– Спи, пока спится, Никуш! – смеётся в ответ мама. – Ещё успеешь. Вся жизнь впереди.

Завтракаем молча. Каждая читает своё. Мама – очередную медицинскую статью, а я листаю старый конспект. В своих знаниях я уверена, но ещё раз всё повторить никогда не помешает. Вот только мысли так и перескакивают с азов кардиологии на соседа. Он-то точно завтраки сам себе готовит. А может у него есть кто-то. Понимаю, что ничего толком о Никите не знаю. Как и другие одногруппники тоже. Зачем мне это вообще надо знать? Удивляюсь тому, куда забрели мои собственные мысли.

Пока одеваемся, я то и дело поглядываю на дверь. Словно ожидаю кого-то. Это не укрывается от зоркого взгляда мамы.

– Ника, чтобы наш сосед зашёл за нами, он должен знать номер квартиры, – заговорщически подмигивает мама.

– Мам, ты о чём? – отчаянно пытаюсь принять непонимающий вид.

– Ты вчера нашему соседу только этаж назвала. Думаешь, он будет ломиться во все квартиры, чтоб узнать где живёт Вероника Рамина? – спрашивает мама и сама же отвечает. – Не будет, Ника. Не то воспитание. Если хочешь общаться с ним не только на занятиях – приглашай в гости.

– Ничего я не хочу, – вспыхиваю в один момент и понимаю, что вру сама себе.

– Ладно! – машет рукой мама. – Идём, а то рискуем опоздать.

Но когда мы спускаемся на первый этаж, я всё равно замедляю шаг. Прохожу мимо его двери почти на цыпочках, прислушиваясь. Ни звука. Тишина. Пустая, глухая тишина. И в голове, предательски и глупо, возникает мысль: позвонить. Просто позвонить в дверь и сказать: «Привет! У тебя всё в порядке?» Абсурд. Мы знакомы чуть больше недели, если не считать тех нескольких дней холодного игнорирования с моей стороны. Он подумает, что я совсем не в себе. Да я и сама так думаю.

Мама, уже спустившаяся на несколько ступенек ниже, оборачивается и поднимает бровь. Я, словно преступница, пойманная на месте преступления, торопливо бегу за ней. По пути чуть не спотыкаюсь о развязавшийся шнурок.

На улице – классический декабрь. Небо низкое, свинцовое, с редкими хлопьями мокрого, липкого снега. Он не кружится в воздухе, а падает тяжело и неохотно, тут же превращаясь под ногами в серую, скользкую кашу. Мы спешим на остановку, поднимая воротники. Я стараюсь думать о предстоящем дне, о работе в отделении, о том, что сегодня нужно будет помочь с перевязкой маленькому Саше после операции. Но мысли предательски возвращаются к тёмной двери на первом этаже.