Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 8)

Именно в этот момент мужчины подходят к нам. Один из них, потирает переносицу и вежливо спрашивает: «Молодые люди, простите, как к травматологии пройти? У товарища тут… неудачно упал». Мир снова переворачивается, на этот раз обратно. Глупость. Нелепость. Абсолютная, дурацкая, унизительная ошибка. «Дура! – шиплю я себе под нос, чувствуя, как жгучий стыд заливает щёки. – Какая же я конченная дура!» Пока Катя объясняет им дорогу, я стою, не в силах поднять взгляд. И чувствую на себе тяжёлый взгляд Никиты, отчего становится совсем паршиво.

– Ника, я тебя провожу, – говорит он.

Не предлагает. Констатирует. В его голосе нет места для возражений. Внутри всё сжимается в комок. Только не это. Не сейчас. Не после этого позора. Он начнёт спрашивать. А что я ему скажу? «Извини, меня когда-то похищал психопат, и теперь я путаю случайных прохожих с его громилами»? Спасибо, психотерапия. Блестящий результат. Готова к работе с детьми. Прям полностью готова.

– Ника, ты как? – Люба смотрит на меня с такой жалостью и тревогой, что становится ещё хуже.

– Норм, – бормочу я, но мой вид, наверное, кричит об обратном. Я бледна как полотно и всё ещё дрожу.

– Никит, проводи Нику, пожалуйста! Вам же по пути, – решительно просит Катя, а затем поворачивается ко мне. – Ника, завтра ты нам всё рассказываешь. Отговорки не принимаются.

Я лишь киваю, не в силах вымолвить ни слова. Никита коротко прощается с девочками, берёт меня под локоть и ведёт прочь. Мы идём молча. Он не торопится с вопросами. Только когда сворачиваем к кардиологическому корпусу, спокойно спрашивает:

– Тебе куда сегодня?

– На работу, – выдавливаю я полушёпотом. – Сегодня первый рабочий день.

– Да? Может, перенесёшь? Не в таком же состоянии, –свистит сквозь зубы, низко и протяжно.

– Ни за что! – восклицаю я, и в голосе прорывается отчаянная решимость. – Ты не представляешь, как я этого ждала…

– Знаю, – мягко перебивает он. – Мне ты можешь не рассказывать. У нас ещё есть время. Давай перекусим. Хочешь кофе?

Я киваю и мысленно благодарю за эту передышку. За то, что он не лезет в душу. В кафетерии он берёт инициативу в свои руки. Рассказывает про свои первые дни здесь, про смешные казусы с пациентами, про то, как сам перепутал этажи и чуть не зашёл в морг вместо терапевтического отделения. Никита – совершенно не забавный рассказчик, но его спокойная, немного ироничная манера говорить действует лучше любого успокоительного. Он не спрашивает ни о чём. Он просто… отвлекает. И это для меня сейчас самое лучшая помощь, которую кто-либо мог мне оказать.

Моя первая смена – глоток чистого воздуха. Да, суматошно – звонки, беготня, назначения. Да, нервно – я боялась забыть что-то важное, перепутать. Но в то же время невероятно, захватывающе интересно. Видеть, как твои действия помогают маленьким пациентам… Это именно то, ради чего я жила последние годы. Я окончательно, на клеточном уровне, поняла: я хочу быть детским кардиологом. И никем другим.

Мама уже ждёт меня у выхода, закутанная в шаль. На её лице я вижу смесь тревоги и гордости. Я уже открываю рот, чтобы начать свой сбивчивый, восторженный отчёт, как сзади раздаётся голос:

– Ника, ты домой?

Никита. Он идёт следом.

– Я с мамой.

Он кивает, придерживает для нас тяжёлую дверь, а затем, к моему удивлению, выходит вместе с нами.

– Здравствуйте! Я – Никита, одногруппник вашей дочери», – представляется он маме прежде, чем я успеваю что-либо сказать.

Он источает уверенность. Мама, после секундного удивления, одаривает его тёплой, изучающей улыбкой.

– Здравствуй, Никита! Светлана Афанасьевна, мама Ники. Очень приятно.

– Взаимно, – он слегка наклоняет голову. – Давайте я подвезу вас домой. В автобусах в этот час давка невероятная. Просто скажите адрес.

Идея заманчива – ноги гудят от усталости. Но внутри всё сжимается. Мало ли что он ляпнет маме по дороге? Слово «истерика», «кричала», «упала в снег»? Или, что ещё хуже, начнёт задавать наводящие вопросы? Нет, уж лучше трястись в душном автобусе. Но мои мысли никого не интересуют. Мама, недолго думая, называет наш адрес.

– Да ладно! – восклицает Никита с искренним изумлением. – А подъезд какой?»

– Второй, – автоматически отвечаю я. – И этаж тоже.

– Так мы соседи, получается, – он качает головой, усмехаясь. – И как мы в подъезде ни разу не встретились?

Пока мы идём к его невзрачной «Ладе», я успеваю тихо, но внятно прошипеть ему: «Ни слова маме!». Он лишь коротко, почти незаметно кивает в ответ.

Дорогу домой с подачи Никиты превращается в лёгкий, ненавязчивый допрос о моём рабочем дне. Мама с радостью подхватывает тему, и я, постепенно оттаивая, принимаюсь рассказывать. О девочке с шумом в сердце. О мальчике, который боится стетоскопа. О доброй старшей медсестре, которая показала все тайные места. Никита задаёт уточняющие, профессиональные вопросы, и мама с интересом слушает. Мне невероятно спокойно. Мы говорим о том, что важно. О том, что даёт мне силы.

В подъезде Никита останавливается у двери на первом этаже. «Вот моё берлога», – говорит он, улыбаясь маме. Мы с мамой идём к лестнице.

– Ника, подожди минутку, – зовёт он меня, когда мама уже начала подниматься.

Я замираю, чувствуя, как усталость накатывает новой, более тяжёлой волной. Мама лишь кивает мне и идёт к квартире. Я оборачиваюсь.

– Что? – спрашиваю я, и в голосе звучит вся накопившаяся за день усталость.

Никита подходит ближе, понизив голос. Его лицо в тусклом свете лампочки выглядит серьёзным.

– Можно завтра, – он делает крошечную паузу, – я вместе с Катей и Любой послушаю твою историю? Не всю. Ровно столько, сколько захочешь рассказать. Но… чтобы понимать. Чтобы случайно не наступить на больную мозоль».

Он не требует. Он просит разрешения. И в его глазах нет любопытства сплетника. Это что-то совершенно другое. Осторожность. И… ответственность. Как будто, увидев сегодняшний спектакль, он хочет взять на себя какую-то часть моей проблемы, просто чтобы не усугубить её неловким словом или действием.

Я молчу и просто смотрю на него, пытаясь разгадать эту загадку – Никиту Вольского. Потом киваю. Один раз. Чуть заметно.

– Хорошо, – шепчу я и, не прощаясь, бреду наверх, к маме.

К нашему тихому, безопасному дому, в котором сегодня появилась новый фактор. Сосед с первого этажа, который видел меня в самом жалком и неприглядном виде. И который, кажется, не спешит этим пользоваться.

***

Ключ заедает в замке. Надо бы хозяевам сказать. Но все забываю. Наконец дверь поддаётся. Так странно жить в такой квартире. Самой обычной, с хорошим ремонтом и регулярно возникающими бытовыми проблемами. В таких живут миллионы. Но после нашей московской двухуровневой квартиры, мне здесь всё ещё странно. Обычная панельная девятиэтажка. Моя ссылка. Именно так называет это место отец.

Щёлкаю выключателем на кухне. Лампа под потолком мигнёт раз, другой и загорается тусклым жёлтым светом, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени. Надо бы заменить. Ставлю чайник. Тишина. Густая, давящая, нарушаемая только мерным тиканьем часов на кухне и шумом чайника, да ещё отдалённым гулом водопровода где-то в стенах. Раньше, после шумной Москвы, такая тишина сводила с ума. Сейчас она просто… есть. Часть пейзажа. Часть наказания.

Возвращаюсь в прихожую, скидываю куртку. Захожу в комнату, падаю на диван и закидываю руки за голову. Закрываю глаза, и сразу же всплывает картинка: снег, тротуар и она. Ника, сидящая в сугробе, маленькая, сжавшаяся в комок, с лицом, искажённым таким чистым, животным ужасом, что у меня до сих пор сжимается что-то под рёбрами. И её крик. Не истеричный, а… отчаянный.

«Нет! Я же уехала! Зачем ты меня нашёл?» Что за хрень? Кто её «нашёл»? Кого она ждала, увидев тех двух амбалов? Это не была просто паническая атака из-за стресса на новом месте. Это был ужас, вылившийся в конкретную, чудовищную форму. Ужас перед кем-то конкретным. И её удивлённое лицо, когда выяснилось, что это просто прохожие, спрашивающие дорогу. Не облегчение. Унижение. Стыд, прожигающий её насквозь. «Дура!» – прошипела она себе под нос. И я видел, как ей хотелось провалиться сквозь землю.

И самое странное – моя собственная реакция. Я не прошёл мимо. Не пожал плечами. Я забеспокоился. Настоящим, ёкающим где-то в районе солнечного сплетения беспокойством. Я бросил ей в лицо снег не чтобы развеселить, а чтобы прекратить истерику. Чтобы выдернуть из того кошмара, в который она погрузилась. И когда она вцепилась в мою руку… её пальцы были ледяными и цепкими, как у утопающего.

Вспоминаю недавний разговор с Владом. Хорошо, что тогда моментально отказался от спора. Ника – не из тех, на кого спорят. Эта девчонка не из тех, кого можно покорить циничной шуткой или показной бравадой. Она из тех, кто ищет надёжности. Крепости. И я, Никита Вольский, главный раздолбай и бабник курса, по мнению отца, вдруг почувствовал дикое желание эту крепость для неё построить. Хотя бы на время. Хотя бы для того, чтобы этот панический страх на её лице больше не появлялся. Мысль настолько нелепая и несвойственная мне, что я сажусь на диване и тщательно растираю лицо ладонями, будто пытаясь стереть её. Не мои проблемы. У меня своих – выше крыши. Отец, учёба, этот чёртов год испытательного срока. Мне нужно быть тише воды, ниже травы. Не высовываться. Не ввязываться.