Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 10)

Отделение, в котором проходят занятия, встречает обычными больничными запахами. Сдаю в гардероб свой коралловый пуховик и тороплюсь наверх. Люба и Катя уже тут.

– Ну, как ты? – первым делом спрашивает Катя, её тёмные, проницательные глаза быстро скользят по моему лицу, словно сверяя с вчерашним образом. – В порядке?

– В порядке, – киваю я, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности. – Спасибо, что вчера не бросили.

– Да ладно тебе, – отмахивается Люба, надевая тапочки. – Мы же подруги. Ну, почти. Расскажешь всё сегодня?.

Я улыбаюсь в ответ, но внутри что-то сжимается. Рассказывать? Да. Но не сейчас. Надо ещё кое-кого дождаться. Странное, необъяснимое чувство. Вчерашний разговор с Никитой, его спокойный вопрос, его осторожность – всё это создало какую-то незримую связь. Как будто он уже стал частью этой истории. И начинать без него кажется нечестным. Предательским.

– Конечно, расскажу, – говорю я. – Только, немного позже?

Девочки переглядываются, но не настаивают. Мы идём в аудиторию. Я невольно ищу его взглядом. Обычно он уже сидит на своём месте у окна, листая конспект или уставившись в планшеь. Сегодня его место пусто. Стол чистый, стул задвинут. Как будто его и не было здесь вовсе.

Начинается занятие. Преподаватель что-то пишет на доске, раздаёт истории болезней. Я автоматически открываю тетрадь, но рука не пишет. Взгляд снова и снова возвращается к пустому месту. Куда он пропал? Он же не из тех, кто просто так прогуливает. Он слишком амбициозен для этого. Слишком одержим учёбой. Или, как он сам сказал, желанием вернуться обратно в свой блестящий мир.

Неожиданно в груди шевельнулось что-то тёплое и тревожное. Беспокойство. Настоящее, щемящее беспокойство за него. Я моргаю, пытаясь отогнать это чувство. Ника, успокойся! Тебе мало своих проблем? Хватит уже накручивать! Может, у него дела, может, проспал… Но внутренний голос, тихий и настойчивый, твердит обратное: на Никиту это не похоже. Не похоже совсем.

Перемена. Мы с девочками идём в столовую – тёплую, шумную, пропахшую тушеной капустой и компотом. Мы находим свободный столик в углу. Катя сразу же наклоняется ко мне, положив локти на стол.

– Ну, – говорит она. – Мы готовы. Рассказывай. Что вчера случилось? Кого ты так испугалась?

Люба смотрит на меня с неподдельным сочувствием. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Пора. Надо выкладывать. Хотя бы часть.

– Это было в Питере, – начинаю я медленно, глядя на кружку с чаем. – Один одногруппник. Иностранец. На прилично старше меня Он решил, что я должна стать его женой. Без моего согласия, естественно. И стал настойчиво этого добиваться. Очень настойчиво. Дело дошло до похищения и угроз.

Я вижу, как глаза Кати становятся круглыми, а Люба замирает с куском хлеба в руке.

– И вчера… та машина, эти мужчины… они были похожи на его… ну, на людей из его окружения. Такие же. Я подумала, что он нашёл меня. Вот и всё.

Я выдыхаю, чувствуя одновременно облегчение и стыд. Облегчение – потому что сказала это вслух не маме, а почти что подругам. Стыд – потому что история, высказанная в слух, звучит ещё более жалко и нелепо, чем в голове.

–Боже мой, Ника… – шепчет Люба, кладя свою руку поверх моей. – Это же ужасно. И как ты всё это время одна с этим справлялась?

– Не одна, – поправляю я. – С мамой.

В этот момент телефон Кати, лежащий на столе, тихо вибрирует и загорается. Она мельком смотрит на экран, и её лицо меняется.

– О, – говорит она. – Никита. Пишет, что слёг с температурой под сорок. Просит сфотографировать и переслать конспекты.

Удар. Не физический, а какой-то внутренний. Всё внутри резко опускается, а в горле встаёт ком. Температура. Под сорок. Это серьёзно. Особенно если ты один в чужом городе, в съёмной квартире.

– Ой, бедняга, – сочувственно качает головой Люба. – Одному болеть – самое худшее. Надо ему помочь как-то. Супчика горячего отнести.

– Как? – фыркает Катя, уже набирая ответное сообщение. – Этот рак-отшельник даже адрес свой никому не дал. С ним вся связь только по телефону.

Но её слова пролетают мимо меня. Я сижу, уставившись в свою кружку, и чувствую, как тревога, которую я пыталась заглушить, накрывает с новой силой. Он один. Он болен. Возможно, ему даже некому подать стакан воды. В голове всплывает картинка: его квартира, такая же пустая и неуютная, как мне показалось, и он, лежащий один в постели в полумраке.

Мама всегда говорила: люди, которые кажутся самыми сильными, чаще всего самые одинокие внутри. И Никита со своим цинизмом, своей броней из сарказма и уверенности… сейчас, наверное, просто одинокий и больной парень.

Остаток дня проходит в тумане. На работе я делаю всё автоматически, но мысли далеко. Смена заканчивается, и я, переодевшись, жду маму у выхода. Она приходит с лёгким румянцем на щеках – видно, день был не из лёгких.

По дороге домой в автобусе я молчу, глядя в тёмное окно, по которому стекают капли. Мама тихо спрашивает о дне, я отвечаю односложно. Потом, после паузы, она осторожно интересуется:

– А как наш сосед? Или сегодня не его смена?

Я качаю головой, не глядя на неё.

– Нет. Он заболел. Температура. Катя говорила.

Мама ничего не отвечает, но я чувствую, как её взгляд на мне задерживается. Она всё понимает. Всегда понимала.

Дома она, переодевшись, сразу идёт на кухню. Я слышу, как она открывает холодильник, гремит кастрюлями. Через пятнадцать минут в квартире стоит густой, согревающий душу запах куриного бульона с лапшой и морковью.

– Никуш, – зовёт мама из кухни. – Иди сюда.

Я подхожу. На столе стоит две банки – одна с бульоном, другая с супом – и небольшой пластиковый контейнер. Всё это мама аккуратно заворачивает в полотенце и укладывает в пакет.

– Что это? – глупо спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

–Это – соседская взаимовыручка или студенческое братство. Выбирай, что тебе больше наравится, – говорит мама, глядя на меня прямо. – Ты отнесёшь это ему. Суп горячий, в контейнере – гренки, которые он может съесть, если аппетит появится. И необходимый минимум лекарств, на всякий случай.

Я стою, как вкопанная. Почему мне самой это в голову не пришло?

– Мам, это же не будет выглядеть странно? – спрашиваю я.

– Дочь, странно – это когда человек болеет в одиночестве, а его соседи делают вид, что не замечают, – парирует она. – Это не романтический жест, Ника. Это обычная человечность. Ты же медик, в конце концов. Больного человека нужно поддержать. Иди. Потом расскажешь. Маску не забудь надеть.

Она не оставляет выбора. Я и хочу пойти к нему, и боюсь. Боюсь его вопросов. Я медленно беру свёрток. Он тяжёлый и тёплый. Теплота через полотенце согревает мне руки.

Я киваю, глубоко вдыхаю и выхожу на лестничную клетку. Спускаюсь по лестнице и останавливаюсь перед дверью Никиты. Стою перед ней, слушая стук собственного сердца. Он гулко отдаётся в тишине. Поднимаю руку. Палец замирает в сантиметре от звонка. Это глупо. Он подумает, что я лезу не в свои дела. Но в памяти всплывает его рука, протянутая мне, валяющейся в снегу. Его спокойный голос в кафетерии: «Знаю. Можешь не рассказывать». Его вопрос в подъезде: «Можно, я послушаю твою историю?» Он был осторожен. Он уважал мои границы. Сейчас он в беде. Пусть и маленькой. Могу ли я поступить иначе?

Я нажимаю на кнопку. Звонок внутри квартиры звучит резко, пронзительно. Я замираю, прислушиваясь. Сначала тишина. Потом – невнятное шарканье, шаги. Медленные, тяжёлые. Дверь приоткрывается на цепочку.

Вижу его. Вернее, его тень. Лицо бледное, осунувшееся за день. Глаза прищурены от света с лестничной площадки, под ними – тёмные круги. Волосы взъерошены. На нём мятая серая футболка. Он выглядит беззащитным. Совсем не похожим на того самоуверенного Никиту с пар.

Он моргает, пытаясь разглядеть меня в полумраке.

– Ника? – его голос хриплый, слабый.

– Да, это я, – говорю я, и мой собственный голос звучит странно громко в тишине. – Мы с мамой узнали, что ты болеешь. Держи суп. И кое-что ещё.

Я протягиваю ему пакет. Он смотрит на него, потом на меня. В его затуманенных болезнью глазах мелькает что-то сложное: удивление, неловкость, и… что-то похожее на облегчение. Он отстёгивает цепочку и открывает дверь пошире, чтобы взять пакет.

– Спасибо, – хрипит он. – Это неожиданно. И очень вовремя. Я тут, кажется, забыл поесть.

– Не надо благодарностей, – быстро говорю я, чувствуя, как краснею. – Выздоравливай. И пей больше жидкости.

Последнюю фразу я добавляю уже как медик, и это звучит немного смешно. Он слабо улыбается, и эта улыбка, несмотря на болезнь, всё равно какая-то… тёплая.

– Постараюсь. Передай спасибо твоей маме. И извини за беспокойство.

– Никакого беспокойства, – говорю я и делая шаг назад. – Ну, я пойду. Если что – пиши-звони. Мы рядом.

Он кивает, и дверь медленно закрывается. Я стою ещё секунду, слушая, как за дверью удаляются его шаги. Потом разворачиваюсь и иду к себе. Руки больше не дрожат. Внутри – тихое, странное спокойствие и какое-то новое, незнакомое чувство. Не тревога. Не страх. Что-то другое. Что-то вроде… уверенности. Что я поступила правильно. По-человечески.

Мама встречает меня на пороге кухни с вопросом в глазах. Я просто киваю: «Передал. Сказал спасибо». И впервые за много сажусь ужинать с настоящим, не вымученным аппетитом. За окном темно, идёт снег, а в нашей тёплой кухне пахнет ужином и мандаринами. На телефон приходит сообщение: «Спасибо! Домашнюю еду в ответ не обещаю. А вот пообедаем перед работой вместе обязательно. Сразу, как только поправлюсь. Ник». Расплываюсь в улыбке и тут же одергиваю себя. Ника, это обычная благодарность!