Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 11)

***

Просыпаюсь от непривычной ломоты в теле. Каждая мышца ноет, горло будто натёрли наждачной бумагой и засыпали битым стеклом. Голова раскалывается на части, каждый пульс в висках отдаётся глухим, точечным ударом. Я открываю глаза, и даже тусклый зимний свет, пробивающийся сквозь шторы, режет, словно лезвие. В глазах песок, жжение. Первая связная мысль, пробивающаяся сквозь свинцовую муть сознания: Вот и поговорил с Никой. Узнал обо всём. Молодец, Вольский. Блестяще.

Ирония горькая, самобичующая. Вчера вечером, провожая её до лестницы, я чувствовал прилив какой-то почти детской решимости. Завтра всё изменится. Завтра я найду способ поговорить. Осторожно. Честно. А реальность оказалась проще и беспощаднее: за ночь я превратился в разбитую лодку, которую выбросило на берег с высокой температурой. С трудом перекатываюсь на бок, нащупываю на тумбочке термометр. Электронный, современный, подарок мамы на случай «если что». «Что» наступило. Жду. Писк. Смотрю на экран: 38.9. Не критично, но достаточно, чтобы мир вокруг поплыл и замерцал. Отлично. Просто прекрасно.

Сил вставать нет. Дотягиваюсь до телефона, валяющегося на полу. Экран слишком яркий, приходится щуриться. Набираю номер поликлиники. Голос на той стороне провода – сонный, равнодушный: «Участковый будет после обеда». Бросив телефон, я снова валюсь на подушку. Температура, кажется, ползёт вверх. Ощущение, будто под кожей разливается раскалённый свинец. Нужно что-то делать. Хотя бы выпить жаропонижающее.

По стенке добираюсь до кухни. Вскрываю упаковку таблеток, наливаю в стакан воды из чайника. Глотаю таблетку, запивая с трудом. Вода кажется ледяной, а внутри всё горит. Обратный путь до дивана кажется экспедицией на Эверест. Заваливаюсь на него, натягиваю на себя скомканное одеяло и проваливаюсь в странный, горячечный полусон.

Сны обрывистые, бессвязные. То я опять стою над ней в снегу, а она смотрит на меня не страхом, а насмешкой: «Ну что, спаситель? Сам заболел?» То отец ходит по этой комнате и молча, с отвращением, качает головой. «Не справился даже с банальной простудой. О каком кардиохирурге речь?»

Просыпаюсь резко, от собственного стука зубов об зуб. Озноб бьёт так, что диван скрипит. На часах – уже девять, занятия начались. Температура, наверное, зашкаливает. Беру телефон, пальцы плохо слушаются, с трудом попадаю по буквам. Пишу старосте: «Кать, привет. Слёг с температурой. На паре не буду. Если что срочное – пиши. Пришли, пожалуйста, конспекты». Отправляю. Телефон вываливается из руки на пол. Мне всё равно. Закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться просто на дыхании. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Кажется, становится легче. Или это галлюцинация.

Следующее пробуждение – от настойчивого, резкого звонка в дверь. Я вздрагиваю, и от этого движения голова готова расколоться пополам. Кто? Мама? Нет, не может быть. Отец? Ещё хуже. С трудом поднимаюсь, накидываю на плечи тот же мятый халат и бреду к двери. В глазах плывёт. Отстёгиваю цепочку, приоткрываю. На пороге – незнакомый мужчина лет пятидесяти, в потрёпанной дубленке и таким же потрёпанным же портфелем. Участковый врач.

– Вольский? – хрипло спрашивает он, даже не представляясь. – Жалобы?

Я пытаюсь что-то сказать, но из горла выходит только хрип. Показываю жестом: заходите. Он входит, брезгливо оглядывает моё жилище – голые стены, заваленный пустыми чашками стол, скомканная постель. Меряет температуру, заглядывает в горло, прослушивает. Всё делает быстро, механически.

– Острая вирусная инфекция. Постельный режим. Пейте больше. Больничный на неделю, продлим, если что, – он выписывает листок, шлёпает печатью и протягивает мне. – Выздоравливайте.

Уходит так же резко, как и появился, оставив после себя запах дешёвого одеколона и холодного воздуха с лестничной клетки.

Я стою посреди комнаты, сжимая в руке листок. Больничный. На неделю. Целую неделю вычёркивается из моего и без того сжатого до предела графика. Неделя без учёбы, без работы в отделении, без возможности увидеть её. Узнать, в порядке ли она после вчерашнего. Стать той самой надёжностью.

Горькая, беспомощная ярость подкатывает к горлу. Я швыряю больничный лист на стол и снова падаю на диван, уткнувшись лицом в подушку. Собрался Нику поддерживать, называется. Хороша поддержка – на диване с температурой. Мамин совет теперь кажется насмешкой судьбы. Какая уж тут тихая гавань. Сам тону.

День превращается в кошмарную череду провалов в тяжёлый, потный сон и мучительных пробуждений. Я встаю только чтобы сходить в туалет или налить очередную кружку чая. Чай – пакетированный, дешёвый, безвкусный. Пью его почти кипятком, пытаясь прогреть изнутри. Таблетки глотаю горстями, уже не особо следя за временем. Голова пустая, мыслей нет. Есть только физическое страдание и чувство полнейшей, унизительной беспомощности. Я ненавижу болеть. Ненавижу эту слабость, эту зависимость от собственного тела.

Иногда, в редкие моменты просветления, я смотрю на телефон. Никаких сообщений. Катя ответила коротким «Поправляйся». Больше ничего. И это… странно режет. Я ведь не ждал, что она будет писать. Но тишина со стороны всех только подчеркивает моё одиночество здесь. . Я – чужой. Приезжий. На него махнут рукой: заболел и заболел. Только мама звонила дважды, а я соврал, что всё в порядке, просто простуда.

К вечеру температура, кажется, немного спала. Не 39, а 38.2. Сознание проясняется, но на смену жару приходит слабость. Абсолютная, тотальная. Руки дрожат, когда пытаюсь поднести кружку ко рту. В желудке – пустота и лёгкая тошнота. Есть не хочется, но организм требует хоть чего-то. Я вспоминаю, что в холодильнике лежит какая-то колбаса, наверное, уже заветренная. Мысль о ней вызывает отвращение.

И тут – звонок в дверь. Резкий, настойчивый. Не такой, как утром. Я морщусь. Кто ещё? Участковый забыл что-то? Соседи? С трудом поднимаюсь и иду открывать. В голове одна мысль: только бы поскорее отвязались. Приоткрываю дверь. И замираю.

На пороге стоит она. Ника. В спортивном костюме и том самом наспех накинутом коралловом пуховике. В руках у неё пакет, из которого почему-то торчит полотенце. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых читается и беспокойство, и неловкость, и какая-то решимость.

– Ника? – вырывается у меня хриплый, не свойственный голос. Я не могу поверить, что она пришла.

– Да, это я, – говорю она быстро, словно боясь, что я захлопну дверь. – Мы с мамой узнали, что ты болеешь. Держи суп. И кое-что ещё.

Она протягивает пакет, а я автоматически беру его. Он тяжёлый и… тёплый. Невероятно, живительно тёплый. Теплота проникает сквозь полотенце и обожжённую жаром кожу моих ладоней. Благодарю её. Отстёгиваю цепочку и открываю дверь пошире, чтобы впустить её. Но Ника уже прощается. Правильно. Не хватало ещё и её заразить.

Слышу её шаги по лестнице, а потом хлопок двери этажом выше. Только убедившись, что Ника вернулась домой, несу драгоценный пакет на кухню.

Только тогда я возвращаюсь внутрь, закрываю свою дверь и несу этот драгоценный груз на кухню. Разворачиваю полотенце. Там две банки, источающие аромат куриного бульона. Точно, в одной обычный бульон, а во второй – суп. В контейнере – гренки. И маленькая баночка… малинового варенья.Достаю тарелку, выливаю полбанки бульона и высыпаю половину гренок. Ем потихоньку идеальную еду – не слишком горячую и не пресную. Живительное тепло растекается по телу. Это самый лучший ужин в моей жизни. Самый нужный.

Глаза почему-то начинают предательски щипать. От слабости, наверное. От температуры. А потом до меня доходит. Она пришла. Сама. Принесла еды. Сказала «мы рядом». И убежала. Так ничего и не рассказав. Ни о своих страхах, ни о том, что случилось вчера. Она просто совершила этот тихий, абсолютно искренний жест.

И этот простой, человеческий поступок сметает все мои защитные барьеры, все циничные установки. Я сижу за кухонным столом, пью домашний бульон, и понимаю, что проиграл. Не Владу в том дурацком споре. Самому себе. Своей старой, холодной схеме мира.

Дни болезни стали измеряться в визитах Вероники. Следующим утром перед учёбой она занесла молочную кашу. Серьёзно? Я её сто лет не ел. Вечером, ровно в шесть, словно по напоминанию в телефоне, раздался звонок в дверь. В этот раз Вероника принесла гречневый суп и домашний кисель. И потребовала пустую тару назад. Хорошо, хоть у меня хватило сил вымыть всё. Заходить она отказалась, быстро и деловито поинтересовалась о температуре и убежала домой.

Дни болезни перестали быть чередой мучений. Они стали отмеряться её визитами.

На следующий день она пришла снова, ровно в шесть вечера, как будто поставила себе напоминание в телефоне. Опять с супом, на этот раз – с гречневым, и домашним киселём в маленькой баночке. Она не заходила, просто передавала свёрток на пороге, быстро и деловито спрашивала о температуре, кивала на мой хриплый ответ и убегала, оставляя на лестничной клетке лёгкий запах зимней улицы и чего-то цветочного – шампуня, что ли.

На третий день температура спала. Осталась слабость, кашель и разбитое состояние. Но дверь Веронике я уже открыл не в состоянии зомби. Она, увидев, что мне полегчало, заметно оживилась.

– Уже лучше? – интересуется Ника.