Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 12)

– Почти человек. Спасибо тебе и маме. Всё было очень вкусно, – благодарю её.

Она улыбается, и это уже не та осторожная, мимолётная улыбка. А настоящая, слегка смущённая, и тёплая.

– Мама сказала, что сегодня можно что-то посытнее. Готовила котлеты с картошкой. И варенье ещё осталось, – она снова протягивает пакет.

– Может, зайдёшь? Холодно же на лестнице, – я не тороплюсь брать пакет, а шире распахиваю дверь.

Мой голос звучит не так уверенно, как хочется. Она заколеблется, но всего секунду, кивает и переступает порог. Мы не говорим ни о чём важном. Ника сидит на краешке кресла, где обычно валяется моя одежда, и смотрит по сторонам с плохо скрываемым любопытством. Я чувствую себя отвратительным хозяином, но пытаюсь шутить:

– Дизайн в стиле «аскетичный студент-ссыльный». Нравится?

– Уборку бы сделать. И проветрить. Воздух тяжёлый, больному вредно, – фыркает она.

Это было сказано так по-хозяйски, что мне стало одновременно смешно и стыдно за свой бардак.

– Вот выздоровею – сразу генеральную устрою, – пообещал я.

Она качает головой, словно не веря, но больше не развивает эту тему. Говорим о том, что было на занятиях, о её работе в отделении. Она рассказывает о маленьких пациентах, и её глаза загораются. Исчезает вся скованность, вся осторожность. В эти минуты она просто увлечённым своим делом человек.

На четвёртый день она приходит не одна. Открываю дверь и вижу их обеих: Нику и её маму, Светлану Афанасьевну. Мать и дочь удивительно похожи. Женщина смотрит на меня оценивающе, но без осуждения.

– Здравствуйте, Никита. Дочка говорит, вы на ноги встаёте. Это хорошо. Но в таких условиях, – её взгляд скользит по запылённым подоконникам и груде грязной посуды в раковине, – можно и рецидив схватить. Мы тут, с вашего позволения, кое-что приберём.

И они входят, не дожидаясь моего согласия. Но это не вторжение, наоборот. Это операция по спасению. Светлана Афанасьевна принесла с собой целый арсенал для уборки и сумку с продуктами. Пока Ника, вытирает пыль и моет посуду, её мама проветривает комнату, меняет постельное бельё. А потом эта женщина начинает творить кулинарные чудеса. Вскоре вся квартира наполняется невероятными запахами тушёного мяса с овощами.

Я сижу, укутанный в одеяло на свежезаправленном диване, и наблюдаю. При этом чувствую себя абсолютно беспомощным и невероятно обласканным. Такого не делала даже моя собственная мама. У неё были домработницы. А тут какое-то искреннее, почти первобытное желание навести порядок и накормить.

– Не стоит так беспокоиться, Светлана Афанасьевна, – смущённо бормочу я, когда она ставит передо мной тарелку с дымящимся рагу. – Я уже почти здоров.

– Почти – не считается, – парирует она, садясь напротив, и указывает на тарелку. – Ешьте, пока горячее. И не думайте, что это такая уж жертва. Моя Ника последние дни только и говорила, что «Никита один, ему плохо, надо помочь». Так что вы, можно сказать, объединяющая сила.

– Мам! – недовольно окликает её из комнаты Ника.

Я смотрю на неё, потом на её мать, и что-то внутри ёкает. Они – команда. Настоящая, сплочённая. И они взяли меня, чужого, в свою команду. Пусть и временно.

Перед тем, как уйти, Светлана Афанасьевна положила мне на стол пачку новых таблеток и строго сказала:

–Не торопитесь на учёбу и работу. Ещё день отлежитесь. Ника принесёт обед. И конспекты, кстати, тоже.

После их ухода в квартире остался не только порядок и запах еды. Осталось ощущение… дома. Того, которого у меня здесь не было никогда.

В субботу я уже чувствовал себя человеком. Слабость отступала, оставался лишь лёгкий кашель. Я даже сделал попытку прибрать за собой после завтрака, но быстро выдохся. И вот, ближе к вечеру, снова звонок. Ника. С папкой в руках и термосом.

– Конспекты, как обещала, – говорит она, передавая папку. – И чай с лимоном. Мама велела.

Я впускаю её. Сегодня уже нет неловкости.

– Садись, – говорю я, разливая чай по кружкам. – Рассказывай, что там без меня творят на парах?

Она начинает рассказывать. О новых темах, о том, что Влад пытался отвечать на вопросы за неё, но облажался. Мы смеёмся. Потом разговор как-то сам собой стихает. За окном темно, в комнате тепло и тихо от её присутствия.

– Спасибо тебе, – говорю я, глядя на свою кружку. – И твоей маме. Вы меня спасли.

Она пожимает плечами, но я вижу, как её щёки слегка розовеют.

– Пустяки. Соседи же.

– Не пустяки, – настаиваю я мягко. – Для меня – нет. Я здесь один.

Она поднимает на меня глаза. В них нет жалости, а есть понимание.

–Я знаю, что это такое. Быть одной в новом месте. Бояться выйти на улицу.

Слова повисли в воздухе. Она говорит это сама. Без моих вопросов. Я не тороплю, просто жду. Она молчит, глядя куда-то в пространство за моим плечом, будто собираясь с мыслями. Потом тихо начинает:

– Тот парень… Те, кого я испугалась. Они напомнили мне одного человека. Его зовут Эмин, – она произносит это имя, и по её лицу пробегает лёгкая судорога. – Мы учились вместе в Питере. Сначала он просто был одногруппником. Потом он решил, что я должна быть его. Просто потому, что он так захотел. Начал преследовать. Подарки, которые нельзя было отказаться принять. Дежурства у подъезда. Потом он попытался силой увезти меня знакомиться с родителями. Это было ужасно. Я сбежала от него буквально, в чём была. Мама тогда приняла решение – мы уехали. Сменили город, университет, всё. И он мне до сих пор иногда чудится. В каждой похожей машине, в каждом высоком смуглом мужчине. Это глупо, я знаю. Но я не могу контролировать этот страх. Он сидит где-то глубоко.

Она говорит ровно, без надрыва, но каждое слово – выстрадано. Я слушаю, и во мне кипит холодная, беспомощная ярость. Не на неё. На того ублюдка, который довёл умную, сильную девушку до такого состояния.

– Это не глупо, – тихо, но очень чётко говорю я, когда она замолкает. – Это травма. И с ней нужно работать. Но ты – молодец. Ты выбралась. Ты здесь. И ты учишься, работаешь, помогаешь заболевшим соседям.

Она смотри на меня, и в её глазах я вижу что-то новое – недоверие, смешанное с робкой надеждой, что её действительно поняли.

– А ты? – спрашивает она вдруг. – Почему ты здесь? Из такого города, из такой семьи…

– А я здесь в качестве воспитательной меры. Наказание от отца. Я, по его мнению, – нереально талантливый фантастический раздолбай. Дрался, пил, врезался на машине… забыл о важной операции, которую сам же выпросил. Он посчитал, что мне нужна «ссылка». Год в провинции, без денег, без связей, в съёмной однушке. Выживу, исправлюсь – буду кардиохирургом. Нет – поеду участковым в деревню, – усмехаюсь я.

Я рассказываю ей всё. Про Инессу, из-за свадьбы которой я тогда напился. Про вечный конфликт с отцом. Про своё чудовищное высокомерие и неумение ценить то, что имел. Она слушает, не перебивая. И когда я заканчиваю, она выдает странное умозаключение:

– Знаешь, а вы с отцо очень похожи.

– В каком смысле? Он – гений, я – раздолбай, – замираю я.

– Нет, – качает головой Ника. – Вы оба – максималисты. Он хочет от тебя сразу идеального результата. Ты от жизни – сразу всего и легко. Вы не умеете давать слабину. И вы оба одиноки в этом своём перфекционизме. Он – на вершине, ты – внизу, но вы оба одни.

Её слова попадают в самую точку с пугающей точностью. Я никогда не думал об отце как об одиноком. Он был Вольским. Иконой. А она увидела человека.

– Может, и так, – бормочу я. – Но его метод жёсткие.

– Но и действенные же? – она улыбается уголком губ. – Ты же изменился. Хотя бы немного.

Я смотрю на неё. На эту хрупкую девушку с железной волей, которая только что поделилась со мной своей самой страшной тайной, а теперь анализировала мои отношения с отцом с проницательностью психотерапевта. И понимаю, что мама была права. Это не игра. Это уже не может быть игрой.

– Да, – тихо соглашаюсь я. – Изменился. Во многом – благодаря тебе.

7

Обычное снежное декабрьское утро. Стою у своей «Лады» и наблюдаю, как снежинки падают на лобовое стекло. Не спешу их смахивать. Жду, когда выйдет она. Вернее, они. С того дня, как я оправился после болезни, прошла неделя. Неделя, за которую в моей жизни появился безумно приятный ритуал. И теперь я с нетерпением жду семь тридцать утра и девятнадцать ноль-ноль вечера.

Дверь подъезда открывается, и я выпрямляюсь. Сначала появляется Светлана Афанасьевна в тёмном пальто. За ней – Ника, в том самом коралловом пуховике, который я теперь невольно высматриваю повсюду.

– Светлана Афанасьевна, Вероника, доброе утро! – делаю шаг им навстречу.

Ника поднимает на меня голубые, ещё сонные глаза. Голубые, ещё сонные. Сердце в груди замирает. Как всегда.

– Доброе, Никита, – говорит её мать с лёгкой улыбкой. – Опять нас балуешь?

Я открываю заднюю дверь машины.

– Не балую. Всё логично. Погода отвратительная, – я киваю на хлопья мокрого снега, – а я всё равно еду в больницу. Так что мне совершенно не сложно побыть вашим персональным такси.

Я стараюсь говорить как обычно. Просто констатация факта. Но внутри всё иначе. Полчаса утром. И полчаса вечером. Итого: час. Час, когда она в безопасности в моей машине. Когда я могу украдкой наблюдать за ней в зеркало. Как она смотрит в окно, как поправляет прядь волос, как что-то говорит матери тихим голосом. Этот час – лучшая часть моего дня. Это диагноз, Вольский. Самый настоящий диагноз.