Ольга Березовская – Диагноз: (не) любовь (страница 7)

– Найду! – вырывается у меня само, на автомате, от раздражения и желания заткнуть его.

И тут же ощущаю тошнотворную пустоту в желудке. Что я только что сказал? Смотрю на Влада и вижу в его глазах торжество. Он поймал меня на слабо.

– Но спорить на это не буду, – добавляю быстро и неестественно спокойно. – Это не спор. Это констатация факта.

Встаю, беру свой стаканчик и ухожу в другой конец зала. Сердце глухо стучит. Я обещал отцу. Обещал сам себе. Никаких больше дурацких споров, пари, игр. А я только что в одну секунду всё откатил назад. Пусть и отказался от ставок, но фраза была брошена. И Влад её запомнил.

Вовка молча идёт за мной. Мы допиваем кофе, глядя на грязный больничный двор. Потом наши телефоны синхронно завибрировали.

– Кто-то вышел из общего чата, – говорит Вовка, быстрее меня достав свой телефон.

Открываю мессенджер. Чат группы на месте. В списке участников вижу «Вероника Р. (новый номер)». Она просто сменила номер и пересоздала контакт. Никаких громких выходов.

– Не вышла, – тихо говорю я. – Просто номер сменила.

Вовка смотрит на меня, потом в сторону столика, где сидит Ника, окружённая подругами. Тоже смотрю туда, не в силах оторвать взгляд от её профиля. Она слушает, что-то говорит Кате, и на секунду на её лице мелькает тень улыбки. Быстрой, как солнечный зайчик, и тут же погасшей. В этот момент она не «Снежная королева», не испуганная мышка. Она просто девушкой. Умная, красивая, с какой-то своей, глубоко запрятанной болью.

И эта боль, эта тайна, манит меня теперь с силой, против которой глупый спор с Владом кажется детской вознёй. Мне безумно хочется не выиграть пари, а понять. Кто ты, Вероника Рамина? И от кого ты так отчаянно прячешься, что даже номер телефона меняешь?

***

Утром мама идёт со мной до самого корпуса. Это огромный крюк для неё, потеря времени, но она идёт. Твёрдо, молча. Её шаги позади – это ритм, под который я могу дышать.

– Мам, – останавливаюсь у знакомых стеклянных дверей. – Сегодня я сама дойду. После пар. Честно.

Она смотрит на меня. Не на лицо, а куда-то глубже. Её взгляд видит всё: и страх, и стыд, и крошечное, тлеющее желание быть сильной.

– Точно? – спрашивает она просто. Никаких упрёков. Только вопрос.

– Точно-точно, – добавляю в голос уверенности. – Я справлюсь. Позвоню, только если… если совсем прижмёт.

Она не спорит. Кивает, слегка сжимает моё плечо и уходит. Я смотрю ей вслед, пока её фигура не теряется в толчее белых халатов, и чувствую, как земля уходит из-под ног. Я одна. Вдох. Толчок. Дверь поддаётся. И он здесь. Никита. Стоит в холле, у окна, с бумажным стаканчиком в руке. Один. В это время? Занятия через сорок минут. Он медленно поворачивает голову. Его взгляд – не вчерашний, острый и гипнотизирующий. Сегодня он… спокойный. Наблюдающий. Как будто изучает редкий, сложный симптом.

Всё внутри замирает. Подойди. Скажи что-нибудь. Объясни. Но что? Я собираю в кулак всё своё достоинство, киваю ему едва заметно и, проходя мимо, выдавливаю из себя: «Привет». Даже не замедляя шага. Чувствую, как его взгляд прожигает мне спину. Всё тело горит от неловкости и стыда. Я веду себя как последняя трусиха и невежа. Он ничего плохого не сделал. А я отшиваю его, как назойливого муха.

Я объяснюсь, судорожно обещаю я себе, поднимаясь по лестнице. Обязательно. Просто… не сейчас. Сейчас не могу. Позже. Когда отдышусь. Когда… Когда перестану вздрагивать от каждого шороха. Иду по длинному больничному коридору, и каждый шаг отдаётся звонким, предательским эхом в моей голове. Симка в кармане джинсов – маленький пластиковый прямоугольник – кажется раскалённым углём. Он обжигает кожу бедра сквозь ткань, напоминая: прошлое дышит в затылок, оно здесь, оно вернулось вместе со СМС, прочитанным вчера. «Вероника, я всё равно тебя найду». Фраза врезалась в мозг и теперь живёт там, пульсируя навязчивой, ядовитой строкой. Но новый номер здесь дать всё-таки придётся. Я не могу быть не на связи.

Вчерашний ужас не ушёл. Он осел тяжёлым осадком на дне, превратив всё вокруг в подводный мир – звуки доносятся приглушённо, свет из окон кажется тусклым и неживым. Сегодняшние занятия – просто фон. Голос преподавателя гудит, как шум двигателя за бортом самолёта. Я смотрю на доску, вижу знакомые термины, схемы, но смысл ускользает. Всё, что я вчера знала назубок, сегодня рассыпается на бессвязные буквы. Меня спрашивают. Я, всегда такая собранная, всегда первая, – ляпнула несусветную чушь. Идиотка. Сумасшедшая.

Скорей бы анализы. Скорей бы на работу. Работа в детской кардиологии станет моим спасательным кругом. Там, среди маленьких пациентов, их страхов и надежд, моему собственному страху просто не останется места.

5

Дни тянутся медленно и монотонно. Время здесь будто потеряло свои привычные свойства. часы тянулись бесконечно, а дни пролетали, не оставляя в памяти ничего, кроме серой усталости. В Питере жизнь била ключом – вечеринки с подружками, подработки в клинике. Здесь же я стала частью этого медленного, монотонного пейзажа.

Но сегодня настал тот самый день. Сегодня я выходила на работу. Не на практику, не на подмену, а на настоящую работу. Медсестрой в детскую кардиологию. Это был не просто шаг – это был прыжок с парашютом в нормальную жизнь. Ту самую, которую у меня украли.

Сеансы с психотерапевтом, на которые мама водила меня как на допрос, начали давать первые результаты. Я уже могла одна дойти до магазина у дома. Всего сто метров туда и сто обратно. Рука всё время лезла в карман, нащупывая телефон, как талисман. Но я доходила. Сама. И по больничному городку я теперь не бежала, сломя голову, а шла. Пусть медленно, пусть постоянно озираясь, но шла. Прогулка с Никитой в тот раз не в счёт – тогда я была не одна, и страх отступил перед насущной задачей не заблудиться. Мы так и не поговорили. Не поговорили о том, что он видел тогда, в первый день, мою панику. Не поговорили о том, почему я иногда замираю посреди коридора, не в силах пошевелиться. Я не готова была раскрывать это. Не перед ним.

Зато с Любой и Катей всё сложилось как-то само собой, по-девичьи. Они не лезли с расспросами, а просто взяли за правило идти со мной до нужного корпуса – им было по пути на остановку. Их болтовня, простые житейские истории о детях, мужьях, сессиях, создавали вокруг меня защитный кокон нормальности.

Сегодня мы идём не спеша. Катя рассказывает, как её трёхлетняя дочь устроила истерику в саду из-за синей ложки. Я смеюсь вместе с ними, и этот смех даёт странное, непривычное ощущение в груди. Лёгкий. Искренний. Я почти не помню, когда смеялась в последний раз просто так, а не истерически, от нервного перенапряжения.

Именно в этот момент, когда я расслабляюсь и позволяю себе поверить, что всё налаживается, вижу его. Чёрный, полированный до зеркального блеска внедорожник, чужеродный и угрожающий, как космический корабль пришельцев, остановился у главных ворот. Из него выходят двое. Высокие. Крепкие, как борцы. Смуглые. Чёрные волосы, короткие стрижки. Один что-то говорит другому, и тот засмеялся, грубо, отрывисто. Мир переворачивается.

Воздух вырывается из лёгких одним резким, беззвучным выдохом. Солнце меркнет, звуки сливаются в оглушительный звон. Всё хорошее, всё тёплое, что только что наполняло меня, испаряется и оставляет после себя леденящую, абсолютную пустоту. Нет! Это даже не выкрик. Этот хриплый, животный звук вырывается из самого нутра. Мои ноги перестают слушаться, и я просто оседаю на снег, как подкошенная. Холод мгновенно проникает сквозь джинсы, но я его не чувствую.

«Нет! Нет! Я же уехала!» – мои пальцы впиваются в ледяную корку, пытаясь удержаться за реальность. «Что непонятного? Зачем ты меня нашёл? Зачем?» Голос срывается на визг. Слёзы текут по лицу, горячие и беспомощные. Это не истерика. Это крик загнанного зверя, увидевшего клетку, из которой только что выбрался.

Люба и Катя мечутся вокруг меня, их лица искажены шоком и страхом. Они пытаются поднять меня, что-то говорят. Но их голоса доносятся как из-под толстого слоя воды. Я вижу только их. Двух мужчин. Они уже идут в нашу сторону. Целенаправленно. Их лица мне незнакомы, но типаж – тот же самый. Та же уверенность, та же физическая мощь, тот же намёк на жестокость в уголках рта.

– Никита, иди сюда! Быстрей! – откуда-то издалека доносится резкий, командирский голос Кати.

– Ника, да что с тобой такое? – Люба трясёт меня за плечо, её пальцы дрожат.

Но мне всё равно. Всё кончено. Они нашли. И сейчас возьмут под руки и отведут к той чёрной машине. Девочки не смогут им помешать. Бежать? Куда? Мои ноги стали ватными, сердце колотится так, что вот-вот разорвёт грудную клетку. Я смиряюсь. Просто закрываю глаза, ожидая, когда грубые руки схватят меня.

И тут в лицо ударяет ледяная, мокрая хлопьями пригоршня снега. Я ахаю и открываю глаза, задыхаясь от шока. Надо мной, перекрывая солнце, стоит Никита. Его лицо не удивлённое, а сосредоточенное, почти суровым. В его глазах ни насмешки, ни страха – только жёсткий, пронзительный взгляд. И кажется, он видит меня насквозь. Он не спрашивает, не утешает. Он просто протягивает руку. Твёрдую, с длинными хирургическими пальцами. На чистом инстинкте, я цепляюсь за неё. Его ладонь тёплая и невероятно сильная. Он тянет, и я подымаюсь, пошатываясь. Истеричный вопль застряёт в горле. Паника, бушевавшая секунду назад, уходит, оставляя после себя дрожь и пустоту.