Ольга Асташенкова – Человеческая стая (страница 7)
– Потому что она болеет? – спросила Поля.
– Нет, – мама почему-то разозлилась. Словно прежде не сталкивалась с Полиной непонятливостью. – Она как твой дедушка.
– Но он умер, – Поля пристально посмотрела на мать, пытаясь соотнести её слова и внезапную злость. Поле передалось расстройство матери, и теперь она искала подтверждения, что всё в порядке. Так дети часто ждут от родителей поддержки. Ждала и Поля.
– Да, умер, как и бабушка Настя, – голос матери дрогнул внезапной слезливостью, но тут же приобрёл своё прежнее спокойствие. – Она долго болела и теперь отправилась в другой мир.
Поля кивнула. Для неё смерть пока что выглядела не больше, чем погружением в книгу навечно. Там – другой мир. И в книге – другой мир. Одинаково.
– Там нет очередей? – спросила она. – И талонов на еду нет?
Эти очереди и талоны, вечная спешка и попытки обменять ненужную в их семье водку на сахар или мыло – вот что видела последнее время Поля. Вот чем были лихорадочно заняты мысли матери, её подруг и коллег. Когда проходил слух, что в магазин завезли что-то – что конкретно, значения не имело, – в библиотеке поднимался переполох. Несколько раз Поля наблюдала, как одну из сотрудниц в рабочее время с одобрения начальства снаряжали в магазин отстоять за всех очередь. Занять её надо было сразу, ведь вечером уже ничего не останется. А работу сотрудницы делили на всех. Теперь же на вопрос Поли, есть ли подобное в мире, куда ушла бабушка, мама лишь покачала головой. Непослушная прядка выбилась из высокой строгой причёски, которую она делала на работу и распускала только поздно вечером, когда Поля уже готовилась сладко сопеть, уткнувшись в подушку. Мать нервным движением заправила прядь за ухо, словно та щекотала шею.
– Значит, там лучше? В том мире? – не унималась Поля.
– Может, и лучше, – улыбнулась мама, но почему-то отвернулась и украдкой вытерла предательскую слезу. Поля заметила, но ничего не спросила: эта слеза не принадлежала Поле, она была только мамина.
– Но туда попадают очень пожилые люди, – спохватилась мама. – Таким был твой дедушка, и бабушка Настя тоже состарилась.
Поля не воспринимала бабушку пожилой. Взрослой, но не старой – та всегда лучилась энергией.
На похороны мама Полю не повела. Поэтому первая смерть, с которой та столкнулась, не произвела должного впечатления. Поля не видела бледного, неподвижного лица покойной, не чувствовала запаха ладана, не слышала причитаний родственников, не вздрагивала от их слёз. Бабушка Настя просто вышла в другой мир. Распахнула дверь и шагнула, оставив всех их здесь.
Бабушка Настя не прожила девяносто первый год до конца, умерла в июле. Поле не сказали, как сильно бабушка болела, осознавала ли приближавшиеся перемены. Сама Поля не могла в них разобраться. Ей было всего шесть, а в этом возрасте мир воспринимается проще, у́же. Он ещё видится таким, как будто ты – центр вселенной, и разве может происходить что-то, не связанное с тобой? Поля, изучая своё детство много позже, с трудом отличала воспоминания от чужих рассказов – особенно маминых – или от своих же домыслов. Она далеко не сразу догадалась, что мать в тот год, да и всю жизнь, хотела одного – оградить её от внешнего мира. Уберечь. И Поля легко поддалась, бросившись в мир книг.
А в квартире мамы и Поли скоро появились новые вещи – те, что перенесли с пятого этажа. Был там и холодильник, и радио, и телевизор побольше, чем их нынешний. И, что поразило Полю, та самая табуретка, права на которую предъявлял Толик.
– А квартира? – спросила Поля, когда всё это принесли к ним два соседа по лестничной площадке. – Кто там будет жить?
Мать резко пожала плечами.
– Может, мы?
– Ты помнишь, что у твоей бабушки есть другая дочь? – спросила мать, присев и оказавшись с Полей одного роста. Та кивнула.
– Вот ей и достанется квартира. Она там прописана и мальчики, которые приезжали. Ты их помнишь?
Поля снова кивнула.
– А почему мы там не прописаны?
– У нас же есть квартира, Поля, – мать улыбнулась, но уголок губ подрагивал. – Хорошая квартира, нам ведь здесь хорошо?
– Да! – кивнула Поля. – Но у бабушки Насти мне тоже нравилось!
– Это потому что она там была, Поля. Теперь там, скорее всего, чужие люди поселятся.
Так квартирный вопрос был закрыт. Но перемены в жизни не закончились.
Поле смутно запомнились бесконечные хмурые лица, очереди даже за хлебом и как мать комкала пустой пакет для продуктов, который несколько дней напрасно таскала в сумочке. Бережно откладываемых ко дню рождения в копилочку монет Поле не хватило даже на конфеты. Или это было в другой год? В те времена в её жизни ещё не случалось рубежей, и отсчитывать события было не от чего. Дни переходили в недели, недели – в месяцы, а те – в года. Они длились и тянулись бесконечной непрерывной жизнью. Единственной точкой отсчёта было само рождение.
Но вот теперь умерла бабушка. В июле. А август перевернул бабушкину эпоху. Как раз в августе мама взяла отпуск и они с Полей на две недели уехали к Ладожскому озеру, где у дяди Юры был плохонький домик. Поля толком и не знала, кто такой этот дядя Юра, и предполагала, что это мамин коллега. Он появлялся изредка, но всегда привносил в Полину жизнь нечто новое. Однажды они с мамой и дядей Юрой ездили на море, когда Поля была ещё совсем крошкой. Три или четыре раза мама отводила Полю к бабушке Насте в воскресенье, а сама говорила, что пойдёт на встречу с дядей Юрой. Туда она Полю не брала, в отличие от посиделок с подругами.
В августе девяносто первого они оказались у него на даче. Сам дядя Юра в это время оставался в Ленинграде. Мама то и дело бегала на станцию, в магазин или куда-то ещё, где было радио. Последние новости добирались до Ладоги медленно, и мама звонила с железнодорожной станции в город дяде Юре и коллегам, которые работали в прежнем режиме. Поля слышала, как мать с соседями обсуждали новости. Незнакомое слово «путч» ничего ей не говорило, но слова «переворот», «митинги» и «танки» для Поли были не пустыми, их значение она знала и соединила их с тревожными взглядами взрослых. Тогда Поля и почувствовала, но ещё не осознала, что бабушка Настя ушла вместе с эпохой, словно не выжила бы в новой. Не смогла бы открыться переменам. А остальные, включая Полю, маму и куклу Леру стремительно неслись в новую жизнь. Через эпоху волнений в эпоху возможностей. Это осознавалось так смутно. Обычная маленькая девочка не понимала, что глядит в лицо другому миру. В шесть лет жизнь виделась простой и сужалась до мамы, Леры и книг. Тогда Поля не подозревала, что пройдёт десяток лет и все ценности, которым учила её бабушка Настя, не пригодятся. У новых поколений будут свои ценности. Даже те, что останутся, окажутся вывернуты наизнанку, перевёрнуты с ног на голову, так, что бабушка Настя уже не признала бы их, звучащих на новый лад.
В декабре того сумасшедшего года, когда Поле исполнилось шесть, Советский Союз распался окончательно, отделив её детство чертой, которую девочка в силу своего малолетства и не заметила. А в сентябре следующего года Поле настало время идти в первый класс. Пионерскую организацию отменили, но сновали неподтверждённые слухи, что младших школьников будут принимать в октябрята. А Поле хотелось стать октябрёнком. Для неё это была возможность подружиться со сверстниками, без посторонней помощи у Поли это не получалось. Она читала серии детских книг об октябрятах и думала со свойственной детям простотой, что стоит лишь приколоть красную звёздочку, как у неё появятся друзья. Но узнать, так ли это, не удалось: октябрят тоже упразднили. Поля вступила в школу обыкновенной первоклассницей с двумя белыми лентами на светлых волосах, завязанными в крупные банты.
Часть вторая. Школлинг
Глава первая. Сентябрь
Довольная, Поля вертелась перед зеркалом. Коричневое шерстяное платье в складку оказалось как раз впору. Оно благоухало хозяйственным мылом – возможно, чуть больше, чем следовало бы, но Поля понимала, что это от долгого лежания в пакете. Прежние хозяева явно его постирали, пятен не осталось, но мать всё равно собиралась перестирывать. Мама за последний месяц несколько раз объясняла Поле, что школа – это серьёзно и ответственно, но в то же время стать частью класса – большая радость. И Поля ждала первого сентября с вдохновением и надеждой. Дух захватывало оттого, какой взрослой она выглядела в этом платье. И оттого, какие невероятные горизонты откроются перед ней.
Школьную форму маме отдала институтская подруга Рая. Для Поли, конечно, тётя Рая. Её дочь Лена вовремя выросла, и платье сделалось ей слишком коротко, а Поле вышло как раз. Ей часто доставались Ленины вещи. До поступления в первый класс она считала, что все люди так обмениваются одеждой. Для Поли это был признак дружбы или товарищества, но никак не бедности. До этого злополучного года она полагала, что все живут одинаково. Поля помнила из книг, что существуют и богатые, и нищие, но не задумывалась, какое место занимают они с мамой в денежной иерархии.
Поля смотрела в зеркало на красивое шерстяное платье, а мама исподлобья – на Полю. Что-то ей не нравилось, но Поля, фантазируя, как она будет щеголять в новой школьной форме, не сразу заметила этот взгляд.