Ольга Артёмова – Тонкий лёд (страница 3)
Алька с обдуманной небрежностью цедила чай. Он казался ей и вправду необыкновенно пахучим и вкусным. И это ей не снится? Она вместе с Большим Созвездием – вместе с Никитой! – в «Зодиаке».
Иногда кто-нибудь из молодых посетителей этого стильного местечка подходил к попугаю. Бросал на жостовский поднос радужную бумажку и просил:
– Судьбу, Гоша.
Из круглой, с широким горлом глиняной вазы Гоша с какой-то брезгливостью вытаскивал свернутую бумажку. Предсказание. Ах, как Але хотелось подойти к этому пернатому кудеснику и попросить: «Гошенька! Судьбу!» В этот сказочный день он навещует ей что-то волшебное.
Алькину эйфорию разрезал холодноватый вопрос Дарины:
– Давно тут не была?
Аля оторвала взгляд от Гоши. Они смотрели на нее и ждали.
– С прошлого года. – Алька опустила глаза в медовую муть цейлонского чая. Быстро добавила для правдоподобия: – С мамой заходила!
Тут же выругала себя за поспешность. С мамой! Какой позор!
Но они посчитали добавку как раз за неоспоримое доказательство. Ну с кем Алька могла сюда еще прийти?! Они отпустили ее с прицела своих излишне внимательных глаз. Алька тихонько выдохнула.
Нет, она не была в «Зодиаке» ни в прошлом, ни в позапрошлом году! И уж конечно, с мамой она просто не могла сюда пойти. Мама хорошая. Очень. Но у нее свой вкус к жизни. И она Альке пытается его привить. Стоит заикнуться о каких-то простых радостях жизни – ну, там в кафе посидеть или в цирке над клоунами посмеяться, мама роняет: «На ступеньку выше! Понимаешь? Надо уметь выбирать. Но если ты очень хочешь, пойдем». После этих слов Алька уже не хотела. Дожидалась ежеквартального похода в театр. Все-таки это было высокое искусство. Хоть артисты в их провинциальном театре, пытаясь передать накал чувств, орали дурными голосами.
Расслабляться нельзя. Нельзя показывать свою неопытность и мягкотелость людям, любящим и умеющим подшутить. Алька уже не выходила из общей струи. Смеялась, так сказать, хором.
Неожиданно Дарина прервала эту сказку:
– Пора!
Как же Альке хотелось остаться в «Зодиаке»! Она бы сидела здесь до конца жизни! Но Аля понимала: она не самостоятельная единица. Пока. Она при Дарине.
С широкой улыбкой Аля подскочила, словно тоже боялась опоздать на встречу с фотохудожником:
– До скорого!
Проходя мимо попугая, Дарина небрежно опустила в хрустальный кувшин сто рублей:
– Для Гоши.
Там уже пестрели радужные бумажки. Это были личные, так сказать, карманные деньги попугая.
Аля, замирая от восторга, тоже широким жестом опустила в кувшин сотню. Прерывающимся голосом, словно великое заклинание, посредством которого золушки превращаются в принцесс, произнесла:
– Для Гоши.
Попугай скосил на нее лимонный глаз и вдруг крикнул:
– Крутоша!
Это было единственное слово, которое он знал. И именно для Альки Гоша его произнес.
Кокон на теле куколки лопался с громким победным хрустом. Торопливо стучали лапки мышей, желающих обернуться великолепными рысаками. И катилась янтарная тыква, готовая вызреть золоченой каретой. И белопенные крылья шумели за спиной упрямого гадкого утенка. Свежие ветра всех сказок мира дули в паруса Алькиных сумасшедших надежд. «Она превращалась… Она превращалась…» – повторяла про себя счастливая некрасивая девочка.
Аля представляла фотохудожника разбитным малым, непременно в бейсболке. Но встретил их грустный субтильный паренек с косой челкой чуть не до самого его длинного носа – этакий Буратино с повадками Пьеро. Звали его Матвей. Сразу же выяснилось, что щелканье затвором – это не дело его жизни. На хлеб насущный Матвей зарабатывает в процветающей фирме, горбатясь за компом. Фотографирование же, образно говоря, «мягкие булки», хобби. Все это вместе взятое Альку слегка разочаровало.
Пока они шли к парку Коммунаров, так сказать, естественным декорациям фотосессии, Матвей не переставая жаловался, какая несправедливость царит в мире искусства. Вот даже их крупная компания! Проводила свой собственный фотоконкурс! Они могут себе позволить. И какой результат?
– Заместителю гендиректора первое место дали. За что? Чайка на руке у девушки сидит! Да на море они вам чуть ли не гнезда на головах вьют! А мне, за мою гусеницу, второе! А у нее каждая ворсинка видна. И на ней капельки росы. Макросъемка! А они за чайку! Чаек люди не видели?!
Дарина сочувственно качала головой. Она шла красиво и плавно – так, наверно, движется волна. Рядом шагала Алька – туловище вперед, ноги отстают, улыбка до ушей. Аля на море еще ни разу не ездила, садятся чайки людям на голову или нет, не могла сказать. Но если логически?.. Эстетически, в конце концов! Разве смелая птица со стремительно вырезанными крыльями – чайка! – да еще и на руке у красивой девушки, может проигрывать какому-то шелкопряду? Пусть он хоть с головы до кончиков своих бесчисленных ног в росе вываляется! Но возражать вслух Аля не решалась. Все-таки она была хорошо воспитана. И потом еще надеялась, что Матвей и ее сфоткает.
По пути они то и дело тормозили. С неожиданной сноровкой для такого заторможенного существа Матвей вскидывал свой Canon. Раздавались частые всхлипы цифровика, вбирающего в себя серость мира. Алька неодобрительно косилась на парня: другого времени не нашел! То зачем-то автобус сфотографировал, то воробья в луже «на прицел» взял. Каждый раз при этом он тоскливо вздыхал: «Удачный кадр», – и длинный нос его делался еще грустнее.
Наконец над их головами приветственно зашумели клены. Сентябрь светился каждым листом.
Дарина сунула Але сумку и смартфон. Порхнула к огромному дереву. Прислонилась к нему особенно женственно-трогательно. «Удачный кадр!» Как примерная девочка, уселась на лавочку. Но в напряженно вытянутых руках, плотно сдвинутых коленях таится некий волнительный обман. «Удачный кадр!» Шагнула на середину аллеи. Руки, приподняв лицо, уходят в волосы. Рот чуть приоткрыт. Ноги широко расставлены. «И этот ничего!» Она позировала так, будто с детского сада работала моделью. Дарина не нуждалась в советах фотографа. Тем более – непрофессионала. Если бы Аля так могла! Если бы она обладала хоть сотой долей Дарининых красоты и шарма!
Матвей «полистал» фотки. Дарина быстренько произвела оценку:
– Тут волосы растрепаны!.. А вот эта лучше! Класс!..
Аля тоже, с Дарининой сумкой в руках, склонилась над экранчиком. Получилось действительно здорово! Это тебе не мокрая гусеница. Но говорить такие вещи человеку, у которого фотоаппарат в руках, нельзя. Фотоаппарат манил Альку со страшной силой. Однако и молчать пнем неприлично. Мучительно Аля пыталась вспомнить фамилию хоть кого-нибудь из великих фотохудожников. Но из живущих никто не приходил на помощь. Только размыто «проявилась» черно-белая картинка: умопомрачительно красивая женщина сжимает в нежных объятиях лебедя. Благородная птица положила голову на плечо своей прославленной хозяйки. Лебедя зовут Джек. Ее – Анна. Вряд ли Матвей их знает. Но не стоять же жалким истуканом?
– О! Джеймс Лафайетт снимает Павлову! – все-таки сумничала Алька.
Матвей покосился на нее и хмыкнул. И Аля поняла, что он знает. Внутренне она молила его: «Ну, сфоткай меня! Один снимочек! Чтоб я была похожа на человека! Ты же можешь! Ты же ху-дож-ник! Тебе ж даже за гусеницу второе место дали! А я все-таки человек! Ну пожалуйста!» С таким же немым отчаянием бездомная собака ждет у магазина участия задыхающихся от ожирения потных теток.
Но Матвей не слышал ее взываний. Со словами: «Теперь займемся серьезным делом» – наклонил свой грустный нос над сумкой и извлек из нее какого-то мастодонта из славного рода фотоаппаратов.
– Пленочный, – со смешной гордостью сообщил он.
– А разве такими еще снимают? – удивилась Аля. И посмотрела на Дарину, приглашая и ее посмеяться над чудо-техникой.
Та слегка приподняла красивые дуги бровей. Очень умный ответ. Аля так отвечать не умела.
– Снимают. Только те, кто любит это дело по-настоящему, – ответил Матвей своим замедленным голосом. – Девочки, наберите кленовых листьев… Поярче… Покрасивее…
С рюкзаком на спине и Дарининой сумкой в руках Алька бросилась исполнять приказание.
Дарина тоже подняла большой опаленный лист. Задумчиво прислонила его к носу.
– Пленка – совершенно другой мир. – В черных глазах Матвея загорелся огонь увлечения и мгновенно преобразил это грустное тонкое лицо. Сделал его почти красивым. Даже нос, кажется, укоротился. – В цифровом формате можно за час больше пяти тысяч снимков нащелкать, а выберешь – один. С пленочным фотоаппаратом себя нужно сдерживать. Ты берешь пленку, заряжаешь… Ты знаешь, что у тебя только тридцать шесть кадров. Ты знаешь, что не должен ошибиться с настройками, иначе кадра не будет. Хватит… Как тебя? Алина? Уже веник получается… Даже спуск затвора отличается. Когда ты нажимаешь кнопку старого фотоаппарата, это непередаваемое ощущение. Кстати, пленка тебе прощает многие ошибки, чего цифра не простит. Это ведь химия. И ты работаешь так, будто весь мир работает с тобой.
Пленочным он сделал всего один снимок. То есть щелкал-то он, наверно, раз десять, все сотрудничества с миром добивался. Но сюжет оставался незыблемым. С ворохом алых листьев в брусничной вельветовой куртке Дарина улыбается из кленовой аллеи, как осень-школьница. Аля сразу поняла, что снимок получится с настроением. Но тогда она еще до конца не могла оценить Матвеевы способности.