Ольга Апреликова – Лимба (страница 4)
– А! Еще буфет есть. Денег мало, но на пирожки нам хватит.
В музей в честь Первого сентября их, как школьников, пустили бесплатно, и потому неудобно стало сразу пойти в буфет, и они ходили по залам с низкими сводчатыми потолками, рассматривали целое или ржавое оружие, читали стенды. Тут было холодно, пахло сырым бетоном и побелкой, и казалось, что они отбились от класса, что ребята где-то рядом – так похоже было на школьную экскурсию. А тут время сгустилось и в нем, пахнущем войной и известкой, стынешь и вязнешь… Кран, глядя, как они с Антошкой считывают всю, до строчки, до цифр дат, информацию, удивился:
– Вы чего? Это ж не учебники, зачем?
– Лишних знаний не бывает, – философски сказал Антошка. – А. Вот про этот, смотри, подвиг я помню, в обоснование в сочинение хорошо ляжет, да, Бастинда?
– Лишь бы текст подходящий… Да, годится. Слушай, да тут если сфотать, подработать – и готовый индивидуальный проект по истории… И в интернете все есть, копировать-вставить…
– Прагматично, – сказал Кран.
– Малой кровью, – пожала плечами Лимба. – Времени всегда в обрез. А тут что, вполне честный проект получается. Хотя, конечно, всегда можно любую работу заказать и купить… Но у нас с Антоном правило так не делать. По соображениям… Не просто так, словом. Ты не думай, что нам неинтересно на самом-то деле или что мы чего-то там не понимаем про подлинный героизм… – она увидела, что глаза Крана похолодели, и поправилась: – Ой, школа толком не началась, а у меня уже слова в шестеренки превращаются.
– А, – глаза вроде согрелись. – Да, вы ж оба на медаль. У вас это… Психологическая деформация.
– Ну, в общем, да, – вздохнул Антошка.
– Нормально чувствовать отучаешься, да, – кивнула Лимба. – Либо пашешь, либо спишь. Не живешь. Тут хоть правда интересно, ну, и еще жутко, потому что почти все про войну, про смерть, потому себя как-то живее чувствуешь… А так, бывает, когда учебники умом фотографируешь, то кажешься себе пылесосом.
– А стоит медаль этого?
– Поступить на бюджет стоит этого, – пожала плечами Лимба. – Фильтр пылесоса я потом заменю на новый. Наверное, помощнее. А ты уже решил, куда поступаешь?
– Нет. Я как-то… – глаза его сделались темными, как колодцы. – Ничего не хочу.
У Лимбы пробежали мурашки по рукам и спине. А странный все-таки Кран. Такими странными бывают люди, которые скрывают что-то… Что в самом деле нужно скрывать в последней матрешке. Может, проблемы с родителями, может, еще что. Он ведь в десятом классе пришел не с Первого сентября, а в ноябре вроде – просто так ведь школы не меняют. И не ради математики он перешел, плевать ему на математику, да ему на все, похоже, плевать, просто учится без двоек, а занят своим. Вот и не надо к нему лезть.
– Время больше не за нас, – добряк Антошка посмотрел на Крана сочувственно. – Последний год, когда… Ну, когда честно принимать от родителей помощь. Столько надо успеть.
– Да понятно. А что делать, если все фиолетово? Талантов нет. Поступлю, куда родители скажут, чтоб их еще больше не расстраивать, я у них… Ай, не стоит. Барбара, ты совсем замерзла. Пойдем хоть чаю попьем.
«Фиолетово», – усмехнулась про себя Лимба. У нее любимый цвет как раз такой, еще с тех пор, как поняла про себя, что Бастиндой, как ее прозвал Антошка (взамен став Страшилой), не так уж и плохо быть. Только надо не дать себя победить. И, если разобраться, ей тоже фиолетово, то есть безразлично, все из того, что предлагает мама. Как бы набраться решимости? Никто не должен всю жизнь делать то, что не хочет… Бухучет. Ага. Убиться лучше сразу. Но как маму не расстроить этим? Она ведь не плохого желает, наоборот, предлагает такую работу, которую считает безопасной, которая в любые времена пригодится… Что Кран недоговорил, интересно? Или неинтересно.
В буфете, как будто сработала машина времени, чай наливали в граненые стаканы в тяжелых старых подстаканниках, и салфетки торчали из опиленной гильзы, и пирожки подавали на старых гнутых, во вмятинах, алюминиевых солдатских тарелках. Лучше бы на обычных. И Кран, как подслушав, сказал:
– По-моему, это нехорошо, такую память превращать в аттракцион.
Лимба устала. Она грела руки об стакан, хотела на солнышко и послушать, как шумит море. А об умном рассуждать не хотела. Все равно настоящие мысли приходят лишь изредка, а так просто воспроизводишь на своем языке все окружающее, очевидное, понятное, – как отличница, наизусть, осмысляешь, не добавляя своего. Свое, наверное, только гении добавляют.
Антошка пожал плечами:
– Да ну, не с войны же тарелки тут у них. Так, реквизит. Молотком побили, песком потерли, да и все, состарили. Ну да, так вроде нехорошо, но людям ведь хочется типа «прикоснуться». Атмосфера, опять же. Может, хорошо, что музей об этом вообще думает.
– Странное дело, – допив кирпичного цвета чай, совсем уж негромко заговорил Кран: – Я, когда бываю с кем-то втроем, теперь обычно оказываюсь в меньшинстве. А с вами не так.
– «Теперь»? – уточнила Лимба.
– Вы умные, – не ответил Кран. – Тактичные, спокойные. Никому ничего не доказываете – потому что уже тысячу раз доказали, что самые умные в классе. Но еще вы добрые. Может, дело в этом. Отвык я, что можно быть с кем-то вместе.
– Это потому что еще пока что каникулы. Учеба на медаль все доброту отобьет, – Лимба совсем замерзла. – Десятый вон как страшный сон, а теперь-то… И дружбу отобьет, и вообще все…
– Не похожи вы на отбитых.
Антошка жевал пирожок. Интересно, кем бы он был, если б они были в сказке? Страшилой? Или сразу Гудвином? Кем бы стал, чем бы занимался, если б не рвался к медали? А Кран? Неужто правда у него никаких амбиций нет? Или просто заржавел насмерть, как Железный Дровосек? Ну, она не Элли, чтоб всем помогать. В школе она злобная Бастинда, Антошка-то знает. Что-то она правда устала. Антошка дожевал и сказал:
– А я думаю, что все это про дружбу и так далее в трудные времена только нужнее.
– Времена всегда трудные, – Кран опять стал похож на поэта инкогнито.
– Лабы по физике, – вспомнила о насущном Лимба, – да и все другие вместе делаем опять, хорошо?
– Зачем рушить традиции, – вздохнул Антошка. – Не беспокойся, Бастинда. А то когда ты беспокоишься, я опасаюсь, что ты кого-нибудь сожрешь.
Ага, и от кого-то останется дырка от Пончика. Ой, то есть от бублика. Это же просто поговорка… Пончик, пожалуйста, не приезжай еще хотя бы недельку. Или две-три. Что-то она стала хуже слышать, и почему-то клонило в сон. Ещё казалось, что побеленные бетонные своды, неровные и шершавые, на самом деле из спрессованного творога, будто кто-то прокопал эти залы в огромной промороженной пасхе.
– Ребят. Тут довольно тошно, если что. Война, смерть, все такое. Диаметры стволов пушек и дальность стрельбы береговых батарей форта я запомнила, но мне от этого что-то тоскливо. Очень.
Кран будто испугался:
– Ну… Тогда давай скорей допивай, и там наверху тепло же, солнце же, все такое… А еще, я знаю, с парапета можно маяк Толбухин увидеть без бинокля.
Заботливый какой. Чего это он? А вообще-то да, похоже, что привык о людях заботиться. Вот Антошка такой же, но тут понятно, у него младшие брат и сестра вечно на шее… А о Кране-то, Андрее Кранцеле, никто в классе ничегошеньки не знает! Она и сама знает только что, что сейчас видит и слышит. А у зрения и слуха бывает обман, да-да.
Как же трудно разбираться в людях и как же хорошо просто выйти на солнышко. Трава зеленая, деревья. Будто в самом деле выпустили из каземата.
– Давайте про школу сегодня ни слова, – попросила Лимба. – Притворимся свободными.
И они притворились. Бродили по пляжу, по укреплениям, дышали ветром, долго торчали на парапете: солнце слепило глаза, море сверкало, и маяк Толбухин казался дрожащей черточкой в серебряном мареве. Вернулись на пляж, и мальчишки сняли обувь и закатали штаны, бегали по воде, кидали камешки в дальние валуны. Лимба не выдержала, смоталась в кусты, содрала с себя колготки, спрятала в пустой рюкзачок – нет, не пустой, там чертов школьный дневник и старый пенал с новыми ручками, чтоб это все провалилось! И телефон еще. Тот, едва задела, зарябил полосками сообщений, но она не стала смотреть, понеслась к мальчишкам по колкому песку – и в воду, в брызги. Мир завертелся вокруг.
Какая теплая вода. Лето же!
И она взорвалась радостью. Лицо саднило от солнца, от смеха. Сверкающие брызги до неба, простор, море. Жизнь. Антошка – что это он такой перепуганный? – поймал ее:
– Баська, ты что? Баська! С ума сошла? Ты же вся мокрая!
– Н-ну и ш-што!
– Спокойно, – подошел Кран. – Хватит беситься. Антон, Барбара, слушайте, я посмотрел прогноз, до субботы тепло…
В Лимбе буйная радость схлынула внутрь, и она словно вынырнула в реальность. Ветер слабо, но все-таки пахнет морем, солнце яркое, но уже не так высоко. «Зато все-таки мы побесились и побрызгались», – с непривычки к свободе буйство в ней устало и, не упираясь, успокоилось и сладким сиропчиком счастья послушно стекло в емкость для воспоминаний. Плюс одно счастливое воспоминание, разве плохо? Такая колба из синего стекла, полная серебра брызг. У Лимбы в голове целая кладовка была для таких колб. А еще ей всегда казалось, что она не для одной себя их собирает. Чтобы с кем поделиться? Непонятно. Так-то они для трудных минут нужны. Или часов. Лимба боялась, что и – лет. Жизнь – она такая. На счастье надежд мало.