Ольга Апреликова – Лимба (страница 3)
– Андрей меня зовут.
– Я думала, у тебя и имя немецкое.
– Ты думала, какое у меня имя? – изумился Кран. – Для тебя ж вообще никто не существует.
– Да мне и одной себя, знаешь, многовато. Все равно немецкое имя.
– Ты чего?
– А помнишь, Штольца-то в «Обломове» тож Андреем зовут.
Кран, смеясь внутрь себя, помахал на нее громадными лапами, мол, дурочка ты. Ну и пусть ржет. Хоть ожил. А так-то она сама вообще-то помнит, что у Андрея Штольца в «Обломове» мать русская. Но кому это важно? Это только ее волнует, потому что,хоть имя немецкое, не знает, к какой национальности себя отнести, по папе или по маме. А может, не надо и выбирать, пусть будет два горошка на ложку, а не как у всех. Зачем выбирать? Обе нации нравятся, обе со своей историей, культурой и всяким таким. Ведь два мира лучше, чем один. Пока что ни до, ни после умнее этой мысли Лимбе в голову не приходило. Она даже подумала, что это первая по-настоящему взрослая мысль.
Теперь бы еще людей научиться понимать по-взрослому, а не наугад. С другой стороны, чтоб людей понять, с ними надо говорить. А для нее и вот то, что она с Краном заговорила – уже нонсенс.
Они наконец вышли к раздевалке, а там мимо цепных престарелых демонов у турникета, по ковру из растоптанных лепестков, флажков и цветных ошметков лопнувших шариков – наконец на крыльцо. Там обнаружился толстый Антошка. Снова лучезарный. Сияющий. И предложил:
– А давайте сбежим. Как-никак, по факту – ничего важного. Классный час со всякой фигней. Ну, поругают маленько завтра, если мама-Гусь вообще это вспомнит, соврем чего-нибудь. А?
– Давайте сбежим, – Кран смотрел в небо с лицом, как у поэта-романтика инкогнито. – Я «за».
– И насколько далеко мы сбежим? – уточнила Лимба самым занудным голосом, каким могла.
– А куда захотим, – и Антошка, беспощадно сияя, вытащил из кармана автомобильные ключи.
Почему же она не знала, что ей так это нужно? Это небо, это море? Ну, как – море, Залив, мелкий и скучный, но с высоты высокой дощатой башенки для наблюдения за птицами он сверкал, как большое море, катил мелкие волны. И это тоже самое море, с другого берега которого она прилетела позавчера, оставив позади то, что… Ой, не надо, стоп. Оставила и оставила. Тут вон тоже хорошо. Орали чайки, дул ветер. Какое же счастье. Будто огромный кусок мира с ней в середине накрыли синей перевернутой чашкой, и никакие тревоги больше не страшны. Никакие беды. Никакие люди.
Вообще-то по дороге сюда она натерпелась страху на заднем сиденье какой-то старенькой машинки, которую Антошке вскладчину подарили папа и дядя на восемнадцать лет. Он весной учился на права, в начале лета сдал и все лето накатывал опыт, только не похоже, чтоб достаточно накатал – на дороге, особенно на КАДе, ему было страшновато, но он и не скрывал. Кран сидел рядом и подбадривал:
– Не втапливай. Теперь в правый ряд. Пропусти субаря, они отбитые.
И откуда мальчишки сразу все об этом знают? Кран вот тоже летом права получил, оказывается, только машинки нет. Ну, наверно, мальчишки реально тратят время взросления на важные вещи, на автодело вот или как оно там называется, это вождение, тратят время, чтоб стать самими собой, а девочки… Девочки стремятся всем угодить и занимаются пустяками, – хмуро подумала Лимба, обозревая свое прошлое примерно с десяти лет и до сегодняшнего дня. Если бы все эти зря потраченные часы, когда ты занимаешься не чем сама хочешь, а чем велят, когда бесконечно ждешь, когда просто не знаешь, куда себя деть, когда делаешь ненужные никому, даже самим учителям, уроки – вот все это время да смотать бы на волшебную катушку про запас… И куда бы их деть? А вот. Остаться жить на этой орнитологической вышке. Смотреть на море и небо. Дышать простором. Стать чайкой. Ой, нет, они противные, с клювом жутким, крючком. Рыбу жрут и мусор. А кем тогда стать? Но ведь она уже есть… Высоко-высоко в небе летел со стороны Пулково беспечный крохотный самолетик. Как раз туда летел, откуда она позавчера прилетела. Вот бы и ей так. Ох, нет. Самолеты никогда не летают, куда захотят, а только по расписанию и по этим, как их… А, воздушным коридорам. Тогда что, главное в жизни – свобода?
– Баська, ну что ты застыла? Пойдем вон на берег, вон там далеко видишь такие штуки каменные, это форт Риф, там интересно!
Хотелось купаться. Потому что солнце так жарило, будто игнорировало факт, что лето уже все, в прошлом. Если честно, последнее лето детства было, если б не люди, ничего себе, потому что впервые обошлось без математического лагеря, и прошло под девизом, что нельзя любое хорошее оставлять на потом, потому что мало ли там что, после школы, какая-такая взрослая жизнь, известно же, что она всякие там лишние крылышки души обрубает. Да и после школы лично ей точно придется тяжело – если, конечно, она решится… Трудно даже представить. Ладно, надо жить сейчас. Надо успевать… Но, честно говоря, летом успела Лимба мало. Тоска, да. Хотя с такой мамой, с таким папой и его семейкой, с такими обстоятельствами большая удача хоть что-то успеть.
Залив сиял бешеным серебром и слепил глаза. Вообще-то Антошка привез их в какое-то совершенно ни на что не похожее место: эти заросшие кустами и мхом огромные укрепления с пустыми орудийными гнездами, запутанные тропинки, изумрудная трава и серый бетон высоченных мощных укреплений – странное место «вне», как Лимба про себя называла такие ни на что обыкновенное не похожие локации. Как будто они в волшебном мире, в игре, в фильме, но точно не там же, где школа и домашний порядок. Тут можно снимать что-то красивое, мистическое. Вот и этот Западный Котлин теперь тоже в коллекцию. И на контурной карте в уме – еще один разноцветный кусочек.
И там дальше к оконечности острова – а далеко идти-то – еще что-то такое же? Необыкновенное? Ура.
– По дорожке будет быстрее, но по берегу – красивее, – сказал Антошка. – Идем?
Кран посмотрел на туфли Лимбы. Без каблуков, конечно, удобные. Не серебристые, как у Гингемы Глины. Но по песку, по камням… От мамы попадет, если исцарапаются. Ну, и жалко.
– По дорожке, – решил Кран. – По берегу в следующий раз.
Благородство? Забота? Вообще-то он и сам был в первосентябрьских, новых черных туфлях, не то что Антошка в бывалых кроссовках. Ну и ладно. Какая разница. Странно, что он вообще о ее туфлях подумал. Странно, что она вообще поехала сюда с мальчишками. С Антошкой – куда угодно не вопрос, он свой, а вот Кран… Зато наконец и узнаем, – усмехнулась она себе, – в школе человек такой, на воле – другой, а в этаком странном месте – вообще какой-нибудь даже не третий, а шестой-седьмой, из таких личностей, которых просто так из человека не вытащишь. А еще в каждом есть и ничем не вскрываемая куколка, вроде самой маленькой, как зернышко, последней в матрешке. Там, наверное, суть. Глупости все это. Там биология, там базовые паттерны психики, там инстинкты. Они заставляют влюбляться и/или отстаивать свое место в стае. Там правит… Ствол мозга? А, рептильный мозг. Расколешь в ком-то такую ухмыляющуюся матрешечку, а потом уж не закрыть. Нет уж. Храните сами своих матрешек в безопасности. Она же хранит. Ага. Под стражей.
Кажется, она опять загоняется. Надо просто радоваться дню, который они украли у лета. Вон ведь как хорошо и пахнет летом, морем. Дорожка в зеленом тоннеле казалась сказочной. Будто правда ведет куда-то далеко-далеко в Изумрудный город, жалко, что не вымощена желтыми кирпичами. Хотя вдоль обочин в кустах почему-то полно битого кирпича валяется, обычного, бурого. Ну, в сказке вторая дорожка, из красного кирпича, была какой-то опасной, уже не вспомнить, почему. Вела вроде бы куда-то не туда. Хотя если посмотреть сквозь кусты на близкий берег, где временами вода подступала почти к самой дорожке, и посмотреть, сколько в песке и в воде кирпичного боя, то понятнее. Люди вечно строят из красного кирпича, и не каждому зданию повезет устоять. Тем более тут, в Кронштадте.
Много на дорожке людей, конечно, но люди были не будничные, а веселые, свободные, будто им на работу и в школу ходить не надо. Бегали всякие чужие тотошки. Антошка похож на Страшилу, а Кран – на Железного Дровосека. Вот только она сама не милая Элли, а Бастинда, которая только притворяется Элли. Или не притворяется? В конце концов, каждая Бастинда сначала была хорошей девочкой. Справа берег то приближался, то отступал, образовывая полянки и пляжи, оттуда тянуло дымком мангалов, кричали дети, и, главное, шел равномерный волшебный звук. Который ни с чем не спутаешь: прибой, большая вода, море… И горизонт. Морской горизонт, идеальная линия между водой и небом. Свобода морей. Только вздыхать остается.
Очень долго пришлось идти. А когда наконец добрались, на миг показалось, что вернулись обратно во времени, потому что здесь укрепления были почти целыми, восстановленными, будто те, во мху и осинках, вдруг обновились.
– Береговые батареи, – задумчиво сказал Антошка. – История. Тут музей есть, айда? Там оружие, фоты, карты, все такое.
С угла у длинной белой казармы стояло чучело самолета в полный размер, чуть подальше белая блокадная полуторка, тоже не настоящая, облезлая, а у входа дымила зеленая и обшарпанная солдатская кухня. Вкусно пахло гречневой кашей. А есть-то хочется уже. Антошка с той же мыслью вздохнул: