Ольга Апреликова – Лимба (страница 2)

Все шло тем же заведенным унылым порядком. Дежурный праздник по календарю, который все обязаны отыграть. Только еще тоскливее, потому что хоронили их, одиннадцатого класса, последнее лето детства. А Лимбе все казалось, что она этим летом вообще ничего не успела. Хочется плакать. Солнца так и не было, хотя в небе местами проглядывали дырки в синее. Переполненные ряды малышни по классам, квадрат зеленого покрытия со спортивной разметкой, шарики-букеты, за забором вытаптывают газоны родители, громкая музыка, неразборчивые речи и свист микрофона, возня в задних рядах, потерявшиеся малыши, шипение классных руководителей, мимоходные смешки и сплетни, а кому надо – под шумок обнимашки, кому надо – похвастаться про море или там что. Пончик, хорошо хоть, не приехал еще. Куда б его деть? Отдать в добрые руки? А потом что – одной весь год? Чтоб Глина снисходительно ухмылялась? А что, не безразлично? Нет времени на Пончика. И главное, пончики – мусорная еда.

Вообще-то на одноклассников смотреть было приятно, и Лимба и не ожидала, что даже интересно. Все не то чтоб подросли, хватит уже расти, а стали лучше, словно их дорисовали или пропустили их картинки через редактор. Хорошие. Светятся, рады друг другу. Правда хорошие? Лучше притвориться, что правда хорошие, а то до мая не выдержать с ними по столько уроков всегда вместе… А вообще-то удобно с людьми, которых уже так хорошо знаешь. И умеешь держать на расстоянии.

Из всех только вон Соня Соломка что-то не светится совсем, а как побитая собака рядом с Гунькой. Ловушка это все-таки, подростковый бред: если у тебя нет парня, значит, с тобой что-то не нормально, значит, ты бракованная – и приходится Соломке Гуньку терпеть. Он симпатичный в принципе, вроде и не дурак, Игорешка Васильев, но… Гунька, и все тут. Прошедший через какие-то тет-о-теты с Глиной. Их дело, конечно… Но как же хорошо, что Пончик еще не приехал. Ну его.. Пусть у кого хочет списывает. Отставка, – от этого решения в душе словно приоткрыли форточку и внутрь потянуло свежим воздухом. А мурлыканье про «чувства» и вечные на все жалобы пусть в другие уши дует. Если такие найдет. С нее хватит этих дурацких типа «отношений». Какие отношения? Сидеть рядом день за днем с толстым Пончиком, неудобно отодвигаясь на край парты, потому что Пончику мало места, а еще от него уже со второго урока начинало пахнуть, – и терпеливо давать списывать? Ну как вообще можно было быть такой дурой, чтоб повестись на «отношения»? Пережить одиннадцатый класс и экзамены, а там… Там все другое. Никаких пончиков.

Даже дышать стало легче.

– Право подать первый звонок…

Гусыня, или мама-Гусь, классная, писала ей накануне вечером, что вот, мол, надо подать звонок, оценки-то лучшие, но Лимба честно ответила, что ей это будет некомфортно – как-то поняла за десятый класс, что со взрослыми лучше «в лоб», не тратить время ни им, ни себе, – а Глина, ой, Алина Хорошавина, обрадуется и красиво пройдет. Классная не ответила, наверно, неприятно ей – Глину взрослые почему-то не любили. Ну, «как почему-то». Глина есть Глина. Самоуверенная. Кирпич потому что в глубине души. Или вместо. Но кирпич внутри никак не мешал Алинке сейчас вышагивать на высоких – серьезно, серебряных, искрящихся? – каблуках, вести за руку малыша в костюмчике и вовремя, точно под прицел фотографа, встряхивать водопадом золотистых кудряшек. А за ней, как авианосец сопровождения, плыл Пломбирчик с перепуганной первоклассницей на плече, которая пыталась трясти тяжелый колокольчик. Тот редко звякал. Типа «ура».

Ой! Линейка кончается! Первоклассники! Первоклассников вести в класс!

Одиннадцатый класс в школе был всего один: таков отбор матшкол, не всем суждено уцелеть в стереометрических лабиринтах на страницах тетрадок в клеточку, не все согласятся блуждать в бесконечных уравнениях и задачках вместо того, чтоб, к примеру, безмятежно ходить в музыкалку или на футбол. А того лучше, просто болтаться на фудкортах после уроков: если доводилось пробегать мимо с мамой, когда надо было по магазинам, Лимба каждый раз изумлялась, откуда у пацанов и девчонок, тусующихся там, столько времени тупо сидеть часами с одним стаканом газировки, с пакетиком картошки или одной пиццей на всех, болтать, прикалываться, ржать или ссориться… Ей не хотелось в такую компанию, все равно там то же, что у всех и везде: треп ни о чем для расстановки мест в стае и доказательств своей ликвидности, и, опять же, мальчики-девочки, кто с кем, сплетни, сказочки, мечтания, лишь бы занять хоть чем-то пустоту жизни, отыскать ей смысл, – или просто жить, как живут, скажем, макаки в вольере. И Лимба вовсе не была уверена, что уравнения и задачки для заполнения пустот внутри годятся больше, чем тусовки с ровесниками от нечего делать. Ей, если честно, хотелось хотя бы недельку, хотя бы денек поделать ни-че-го. Чтоб не надо ни решать варианты к экзаменам, ни выполнять мамины поручения. Не суетиться. Не спешить. Выспаться. Думать только о том, о чем заставляет думать природа. И обнаружить, что настоящая она… Какая? Что ей захочется делать? Куда пойти? Влюбиться и сбежать в закат? Всех победить? А можно – нет? Можно – просто немножко хоть счастья, хоть чайную ложечку, а то так и не узнать, какое оно бывает…

– Барбара, ты что? – заторопила Гусыня. – Давай скорей! Вон тебе, сразу трое!

В общем, одиннадцатый класс был один, а первых – три или четыре, ведь не всем суждено уцелеть в битвах контрольных и аттестаций, и одноклассникам каждому пришлось вести по целой гирлянде малышей. Бантики, шарики, букеты, громадные ранцы – детишек и не разглядеть сразу в этом праздничном барахле. Лимба зацепила друг за друга крохотные лапки своей троицы, велела держаться крепче, повела. Надо выйти со стадиона, пройти мимо Большой школы, пересечь странное, вымороченное пространство между огороженными высокими заборами школьными территориями по дорожке мимо гаражей и отделения полиции и войти на территорию Маленькой школы. Это было бывшее здание садика, запутанное внутри, как задачка без решения, Лимба всегда там терялась, если зачем-то туда посылали, на елку выступать или в музей с пыльными витринами. В отличие от одноклассников, она в этой Маленькой школе никогда не училась, и теперь боялась отстать и заблудиться, с малышами-то этими в подарочной упаковке! Хорошо хоть, по сторонам спешили, фоткая и причитая, родители малышни. На дорожке обнаружилось, что ее гирлянда из первоклассников стала на двоих длиннее, но ничего, нельзя же никого оставить – за ней шел Кран, весь ссутулившись, чтоб малышам было удобнее за его руки-палки держаться, сам вел уже шестерых, последних, а за ними уже и никого, только родители с такими лицами, будто кричат, а не слышно. Ну да, отдавать тепленького детенышка на одиннадцать лет в школьные джунгли то еще переживание, а никуда не денешься… Ладно, ад закаляет. Вот только интересно, если б не школа, какими бы они все были? Лимба сама, Глина, Пломбирчик, Антошка, Кран? Что школа в них убила, что вырастила? Вот мама – похоже, она хотела совсем другую дочку, милую и… какую? А выросла Лимба.

Уф. Довели. В Маленькую школу, в тесные запутанные садиковские коридоры, сплошь заклеенные желтыми и оранжевыми картонными, как бы кленовыми листьями и громадными красными в блестках единицами, под которыми теснились буковки «сентября», на лестничные пролеты, завешанные шариками, как цветной икрой гигантских, нерестящихся только по праздникам лягушек. В неожиданно просторный, начисто проветренный класс с крохотными, как игрушечные, партами, там в толкотне нашли каждому малышу место – Кран помогал – усадили перед стопками учебников и «Подарков первокласснику». Дали себя пофоткать, послушали еще, как затрезвонила в громадный, оглушительно звонкий латунный колокольчик с ворохом красных, жутко ей мешавших лент молодая учительница, и тихонечко выскользнули в коридор. Учительница была вроде ничего, человек. А то, бывает, демоны попадаются, в виде мух-цокотух или свирепых теток, толстых, с какими-то болезнями пищеварения, вечно простуженных и, как правило, в узеньких очочках, с голосами как циркулярная пила…

Узкий коридор с шариками. Куда идти-то? Одноклассников не видно, только Кран.

– А я сам не знаю, – усмехнулся тот. – Я тут и не бывал никогда.

Да, точно, он пришел в десятый. Вроде бы из другого города? Или из другого района? А не все равно ли? Кран ничего, молчаливый, видно по нему, что человек свою жизнь живет, ни во чью чужую не лезет. Парень с последней парты у окна. По фамилии Кранцель, которую сразу понятно как обкорнали, тем более он такой высоченный, неуклюжий, неторопливый, такой тощий, остзеец… А по имени? Тоже немецкое какое-то имя, и Лимба поняла, что не может вспомнить.

– Я забыла, как тебя зовут, – созналась сразу, чтоб не мучиться. – Редко общались.

– Никак мы не общались, – хмыкнул Кран. – А что, надо общаться?

– Просто скажи, как зовут, – Лимба постаралась не разозлиться. – Хотя если не хочешь, то я переживу. Пойдем отсюда.

Под некоторыми гроздьями шариков, угрожающих грандиозным пустым позитивом, Крану приходилось наклонять голову. Голова была лохматая, не стриженая и не чесаная. Эх. Был бы тут Антошка, хоть посмеялись бы. А Пончик ныть бы начал, что блииин, опоздаем, влетииит… Да, точно. Лучше не быть ни с кем в этом году. Сама по себе. Автономное плавание. Круто. Оптимально.