Олеся Таболина – О чем снятся сны? Как с помощью сновидений лучше понять себя и обрести внутреннюю устойчивость (страница 3)

– «человек, точнее его дух, порождающий сновидения из себя самого» (соматические и медицинские сновидения, сны как продукты психики, сны-фантазии по Аристотелю);

– «бессмертные духи, во множестве обитающие в воздухе» (лживые, соблазняющие сновидения);

– «сами боги, которые обращаются непосредственно к спящим» (сакральные сновидения для достойных их видеть. В Античности это правители, в Средневековье добавляются святые и мученики. Это сновидения, которые укрепляют веру)[15].

В Средневековье эта классификация сохраняется, но преломляется сквозь христианскую оптику. Сны от «бессмертных духов» становятся «сновидениями от бесов», которые соблазняют на грех. Но сама идея – различать сны по их источнику – сохраняется в христианстве до наших дней.

Именно в Средние века происходит ключевой поворот: особые сновидения начинают связывать не настоящее и будущее, а небо и землю. В этом и заключается принципиальное отличие христианского толкования снов.

Если язычество позволяло заглядывать в будущее, то христианство установило строгий запрет на это.

В Средневековье власть над временем принадлежит только Богу, который дал человеку свободу воли. Попытка предсказать будущее обесценивает этот дар. Оно меняется в зависимости от того, какие решения человек принимает. Это значит, что будущее не задано раз и навсегда, а остается вероятностным. С помощью сновидения человек устанавливает связь с Богом, который не открывает ему будущее, но дает наставления.

Сновидения получают особую роль: они не предсказывают, а укрепляют веру.

Эту позицию четко формулирует раннехристианский теолог Тертуллиан в главе «Четыре вида сновидений»: «…и большая часть людей узнает Бога из видений»[16]. Сны становятся способом прикоснуться к «божественной благодати»[17], что отражается в литературе и живописи. В Ветхом Завете записывается 43 сновидения, а в Новом Завете – 9[18]. Формируется даже новый жанр – онейрическая автобиография. Ее главные события – сакральные и целительные сновидения, озаренные присутствием Бога. Самый известный пример такой автобиографии – «Исповедь» Блаженного Августина.

В средневековой живописи нередко изображались сцены сновидений святых и пророков – как знак того, что сон может быть пространством встречи с Божественным, независимо от того, где он происходит.

Святым и правителям снились сны, которые считались сакральными: через них передавались важные послания не только сновидцам, но и всему народу. Эти сновидения записывали и толковали, их воспринимали как диалог души с Богом. А сны обычных людей, источником которых были они сами, считались продуктом фантазии, «отраженной в мутной воде». Поэтому их отбрасывали как ненужные.

Итак, от Античности до эпохи Возрождения сновидения воспринимались как окно в иной мир – другой пласт бытия. Они словно выходили из ворот, которые соединяли повседневную реальность с таинственным, невидимым пространством.

На следующем этапе меняется сам подход: сновидение начинают рассматривать не как внешнее предсказание, а как путь внутрь самого себя.

«Чтобы изменилась функция сна, надо было переменить место таинственного пространства. Из внешнего оно становится внутренним»[19]. Это начинает происходить в эпоху Возрождения.

Для античного человека сновидения приходили из ворот в подземном мире, для средневекового – из мира духов и божеств. А представитель эпохи Возрождения задается вопросом: что это за место, откуда появляются обычные сны – «сновидения от человека»?

В 1899 году Зигмунд Фрейд предлагает принципиально новое понимание внутреннего мира и, как следствие, культуры[20]. Ответом на этот запрос становится новая категория – психическая реальность. Фрейд начинал свою деятельность как психиатр и невролог.

Первым прообразом понятия «психическая реальность» можно считать его определение «мысленной реальности», представленное в «Проекте научной психологии» в 1895 году.

В этой работе он попытался объединить знания физиологии и психологии – найти соответствие между психическими и физиологическими процессами, объяснить психику через тело.

Однако спустя два года он пишет другу Флиссу, что разочаровался: «Я больше не верю в мою невротику»[21]. Фрейд описывает новый концепт в «Толковании сновидений». Здесь «мысленная» реальность уже обозначается как «психическая», а «бессознательное» определяется как неотъемлемая часть человека. «Бессознательное – есть истинно реальное психическое, столь же неизвестное нам в своей внутренней сущности, как реальность внешнего мира, и раскрываемое данными сновидения в столь же незначительной степени, как и внешний мир показаниями наших органов чувств»[22]. В редакции 1919 года Фрейд уточняет, что психическая реальность – это особая форма существования, отличная от материальной.

Далее идея психической реальности будет переосмысляться, в том числе и под влиянием исследований Юнга. Однако именно Зигмунд Фрейд в начале XX века впервые вводит представление о новом пространстве, откуда приходят «сновидения от человека».

Вопрос о том, истинны или ложны сновидения, теряет свою значимость: они принадлежат психической реальности и правдивы в ее рамках, а не в категориях внешнего, объективного мира.

Сновидения святых и пророков как форма общения с Богом остаются вне поля психоаналитического толкования. Ведь объект изучения психологии – психика, а не духовная сфера. Психоанализ не вмешивается в область богословия или религиоведения, сосредотачиваясь лишь на том, что относится к сфере психики. «Сновидения от человека» перестают считаться лживыми вестниками будущего. Теперь это продукт бессознательного, которое отражает индивидуальные задачи психики. Эти сны не рассказывают про судьбу племени или нации – они имеют смысл только для человека, который их видит.

Парадигма Фрейда уводит от понимания сновидений как коллективного феномена и окончательно разворачивает их в сторону индивидуального опыта.

Очарование фрейдовской теорией и открытием психической реальности побуждает его учеников формировать собственные концепции. Они сохраняют опору на бессознательное, но привносят в теорию свои трактовки и акценты.

Карл Густав Юнг обращает внимание на то, что в снах присутствуют общие символы, не объясняемые личным опытом сновидца. Например, символы греческих мифов, о которых человек никогда не слышал. Размышляя об этом феномене, Юнг добавляет к концепции бессознательного Фрейда теорию коллективного бессознательного[23].

По мнению Юнга, каждый человек имеет доступ к врожденному глубинному слою психики, который имеет не индивидуальную, а всеобщую природу. Он включает модели поведения, встречающиеся у всех людей. Универсальные мотивы обретают форму в символах и сценариях поведения.

Человек одновременно несет в себе как коллективный, так и индивидуальный опыт. Поэтому сны как послания бессознательного включают в себя и личные образы, и коллективные.

Сны, в которых человеку становится известно о важном событии с его близкими – в день происшествия или вскоре после, – объясняются именно доступом к коллективному бессознательному. Это результат информационного обмена внутри него: бессознательное родственников оказывается ближе и, условно говоря, звучит громче. Опираясь на этот вывод, Юнг сформулировал свой метод работы со сновидениями – амплификацию.

Ученики Юнга – архетипическая школа Хиллмана – начали применять метод активного воображения для работы со сновидениями. Но это уже не просто анализ, а скорее творческое взаимодействие человека со своим сном. Сейчас разные школы психологии предлагают варианты такого взаимодействия: разыграть сон как театральный эпизод, нарисовать, протанцевать и т. п.

Следующий важный шаг в анализе сновидения произошел с появлением семиотики Фердинанда де Соссюра и Клода Леви-Стросса – и с тем, как Жак Лакан применил ее в психоанализе[24]. Эту идею озвучили и в российской науке, но она не нашла последователей. Юрий Лотман утверждал: «Сон – это семиотическое зеркало, и каждый в нем видит отражение своего языка»[25]. Лакан смотрел еще шире: он считал, что бессознательное структурировано как язык. Его содержания проявляются в оговорках и рассказах о сновидениях – то есть всегда в форме речи. Сама форма изложения – это не только «упаковка» бессознательного материала, но и часть его содержания. Образы сновидений – это один из видов языка: не письменный и не озвученный, а визуализированный голос.

«Сон, – пишет Лакан, – имеет структуру фразы или, буквально, ребуса, т. е. письма, первоначальная идеография которого представлена сном ребенка и которое воспроизводит у взрослого то одновременно фонетическое и символическое употребление означающих элементов, которое мы находим и в иероглифах Древнего Египта, и в знаках, которые по сей день используются в Китае. Но это пока всего лишь техническая дешифровка. Лишь с переводом текста начинается самое главное – то главное, что проявляется, по словам Фрейда, в разработке сновидения, т. е. в его риторике. Синтаксические смещения, такие как эллипс, плеоназм, гипербата, силлепс, регрессия, повторение, оппозиция; и семантические сгущения, такие как метафора, катахреза, антономазия, аллегория, метонимия и синекдоха, – вот в чем учит нас Фрейд вычитывать те намерения – показать или доказать, притвориться или убедить, возразить или соблазнить, – в которых субъект модулирует свой онирический дискурс»[26].