Олеся Шеллина – Рисорджименто (страница 17)

— Это разумное требование, — я кивнул. — В свою очередь, хочу напомнить, что, выплатив пенсион за каждого погибшего солдата, я надеюсь получать на его место полноценную замену, согласно контракта.

— Вы знаете, что каждому солдату будете платить по четыре гульдена в месяц, ваше величество?

— Да, я знаю это, — я кивнул. — Вас устраивают подобные условия?

— Вполне, ваше величество. Как скоро вам нужны солдаты?

— Немедленно, — он нахмурился, почесал висок и кивнул.

— Полагаю, вы захотите посмотреть ваших будущих солдат, провести смотр и познакомиться с командирами, ваше величество?

— Разумеется. Как скоро мы сможем подписать договор? — как и в то время, когда я мчался в Италию, не разбирая дороги из Твери, у меня появилось чувство, что необходимо вернуться. Но я не мог бросить то, зачем, собственно, и явился в Люцерн на полпути.

— Завтра, я думаю, смогу принести вам первоначальный вариант, ваше величество, — и Пфайпфер поклонился на этот раз еще более низко. Я махнул рукой, отпуская его, и этот торговец элитными на этом этапе войсками, вымелся из комнаты, чтобы найти грамотного юриста и начать собирать солдат, потому что две тысячи человек найти, оснастить и выставить на смотр было не так уж и просто.

— И долго ты, княже, решил наемникам платить? — Милославский сел на место, с которого вскочил несколькими минутами ранее.

— Пока не создадим нашу армию, — я снова повернулся к окну. — Нашу, Вася, не поместную, а ту, коя всегда будет готова встать и пойти туда, куда воевода укажет. Как в Риме дохристианском было. Гарнизоны, где солдаты будут каждый день науку воинскую постигать, а воеводы придумывать, как еще лучше сделать.

— Где ж мы, княже, народу столько возьмем, чтобы не хлеба сеяли, а в гарнизоне жили? — Милославский задумался, пытаясь себе это представить.

— Придумаем что-нибудь, — я повел плечами. — Надо сначала с помощью наемных полков закрепиться как следует, а там уже будем решать, как именно воинскую повинность внести в указы, да как гарнизоны те начать сооружать. А делать это придется едва ли не в первую очередь, потому что врагов мы себе наживем немеряно.

— Ты уж меня извини, княже, но все, кого мы встречали по дороге, только что глотки друг дружки не рвут, — усмехнулся Милославский.

— Так то везде, Вася, разве же тут же Тверь не помнишь, или Новгород Великий? Вот уж где народец неугомонный, так и норовит бунт устроить, хуже Казани, ей Богу, — я повернулся к своему рынде. — Сам же говорил, что усмирять пришлось смутьянов.

— Ну, ежели с этой стороны смотреть, — Васька хмыкнул. Все ты понимаешь, сукин сын, проверить решил, понимает ли князь, что творит? — Так куда думаешь двинуть прежде всего?

— Все-таки в Милан, — я повернулся к нему. — Туда, где черная смерть не так давно жатву собрала. Есть у меня мысль, как там можно без особой бойни герцогский палаццо занять. Но сначала наведаемся к князю Холмскому, поглядим, как устроиться успел, да Аристотеля с да Винчи заберем, они нам ой как пригодятся.

— Этот да Винчи шибко шебутной, — Васька поднялся на ноги и потянулся. — А еще он говорит, что Аристотель давно бежал из тех мест, кои родными считал, чтобы голову на плечах сберечь. А обвиняли его…

— В фальшивомонетничестве, — перебил я Ваську. — Я знаю. Он мне сам об этом сказал. И нет, его вина не была доказана.

— Но это не значит, что он этого не делал, — Милославский прищурился.

— Что ты хочешь этим сказать? — я не понимал, что Васька от меня хочет услышать.

— Ничего, просто, ежели Аристотель умеет и пушки лить и монеты отливать, хоть и фальшивые, то и настоящие сможет? — не понял, он что хочет сказать, что я должен буду чеканить свои монеты? — Пойду я, княже, с тобой Сергей ночевать останется сегодня.

С утра начались проверки и правки контракта, который притащил Пфайпфер. Параллельно с этим он таскал меня на специальную площадку, чтобы продемонстрировать свой товар. Швейцарцы были облачены в легкую броню, в основном, на них были шлемы и нагрудники. У каждого в руках длинная пика, короткий меч на боку и небольшой круглый щит. М-да, на экипировке своего живого товара местные воротилы явно экономят. Но, тем не менее, несмотря на столь явное пренебрежение безопасностью, эти солдаты уже успели снискать себе славу прекрасных воинов, отличающихся отвагой и преданностью. Хотя, таковы законы любого бизнеса, на котором такой вот товар был представлен в изобилии, конкуренция страшная, а до регулярных армий еще далеко, так что потеря репутации сразу же выкинула бы швейцарцев с рынка, и кантоны потеряли бы свой едва ли не единственный доход.

Я провел в Люцерне почти месяц, пока все формальности наконец-то были утрясены, а войско собрано в полном составе. Разделив его на две половины, я отправил одну тысячу в Турин, под командованием Клыкова, которому отрядил еще четверых дружинников в помощь. Сержанты были представлены воеводам, и самое странное для этого времени войско выдвинулось в Савойю. Вторая тысяча под предводительством Березина отправилась в Горицию. Я же, оставшись с десятком витязей, расплатился по контракту, деньги мы предусмотрительно привезли с собой в седельных сумках, именно поэтому у нас были весьма ограниченные запасы взяты с собой, и так же выдвинулись навстречу князю Холмскому, от которого я не получал никаких известий с тех самых пор, как мы разделились. Уже из Гориции я планировал выехать во Флоренцию, в то время как полки, дошедшие к тому времени до Турина, должны были начать выдвигаться к Милану. Дай Бог я успею сделать все запланированное до родов, а то Катька еще начнет думать, что я ее бросил. А если она начнет так думать, то обязательно наделает глупостей, и этого допускать было никак нельзя.

Весь следующий час я просто просидела за столом, разглядывая невообразимое количество бумаг и писем, которые занимали больше половины сундука, и которые мне еще предстояло разобрать. Стоит ли мне ждать еще каких-то потрясений от почивших Орси, которые зачем-то хранили всю эту макулатуру у себя. Зачем они сохранили это письмо? Это была защита от Чибо с Людовико, или что-то еще? Жаль, но на этот вопрос я никогда не получу ответа. Причем, я даже не знала, как и где именно хранилось это письмо, ведь все документы и письма Бордони просто свалил в одну кучу. Я достала очередную стопку из сундука и переложила ее на стол. Мысли постоянно возвращались к той минуте позорной слабости и унижения перед Чезаре. Такого я себе никогда не позволяла ни в этом мире, ни в своем, что на меня нашло? Всегда есть выход, даже из безнадежной ситуации, не нужно было так на него давить. А то, что я могу еще и верного мне человека с отличными навыками телохранителя потерять, вообще к концу дня довели до психоза. Надо успокоиться и взять себя в руки, после чего пойти к Чезаре и попросить не думать больше о том, чего он не признавал долгое время.

— Сеньора, я могу с вами поговорить? — в комнату, постучавшись и дождавшись разрешения войти, протиснулась Джульетта, которая робко топталась возле самой двери, не решаясь пройти дальше в комнату и прикрыть дверь.

Я кивнула, откладывая бумаги, и повернулась в ее сторону. Девушка все-таки прикрыла за собой дверь, но продолжала стоять у порога, не зная, как следует себя вести. С того самого вечера, который она только чудом пережила в подвале моего дома в Форли, мы толком не виделись, и, тем более, не общались. То, что она пришла сейчас, говорило только о том, что Чезаре ей все рассказал и принял какое-то решение. Но о себе он пока знать не давал.

— Сеньора… — она нахмурилась и замолчала, было видно, что она никак не могла подобрать слова и решимость вывалить на меня тонну упреков и грязи, в которой я бы на ее месте такую наглую бабенку утопила.

— Я догадываюсь, зачем ты пришла. Все не так просто, как может показаться на первый взгляд, просто так сложились обстоятельства. Тем более, я ни на кого не давлю и никого что-либо делать не заставляю, и с самого начала сказала, что, как только я найду выход из ситуации, то все вернется на круги своя. Мне ответа Чезаре не давал, и, как видишь, я не стою перед ним с ножом у горла, заставляя принимать определенного рода решения, которые он обязан принять, как единственный наследник Джироламо Риарио. — Я смотрела на девушку, и не знала, что еще могла бы ей сказать. Могу ли я пойти на такой шаг ради собственного благополучия, тем самым разрушая чью-то жизнь? Об этом я не задумывалась до этого момента, и теперь сомнения накрыли меня с головой. Это было мерзко с моей стороны. И гораздо больнее, нежели прямой удар ножом в сердце. Все же я не настолько очерствела в этом средневековье, и теперь еще больше сожалела о своей просьбе к молодому человеку, который был просто не готов вариться в этом ядовитом котле итальянской аристократии.

— Вам не надо заставлять, — она решительно подняла на меня горящие глаза и сделала шаг вперед. — Вы красивая, умная, жесткая, даже, порой, жестокая женщина, в которой еще осталось милосердие и жалость. Вы сами не замечаете, как приковываете взгляды мужчин вокруг себя. Если вы откроете глаза и перестанете жить только воспоминаниями о своем муже, то заметите, как те сеньоры, которые вас окружают видят в вас если не жену, то любовницу. Тот же де Медичи, да Винчи, Чезаре, да даже тот русский цесаре. Вы можете идти против самого Рима с высокоподнятой головой, но в то же время вы, как и все женщины, хотите просто обычного семейного счастья и покоя. Это видят все. И я прекрасно понимаю, что если вы добьетесь того, чего хотите, то не сможете себя заставить отступить…