Олеся Савельева – ИДИТЕ ЛЕСОМ (страница 1)
Олеся Савельева
ИДИТЕ ЛЕСОМ
1
Пчела ползла по старой деревянной оконной раме. Взад-вперёд, по одной и той же траектории. Лишь изредка останавливалась, всматривалась в пустоту, а потом снова билась в грязное треснутое стекло. Её хватало ненадолго – секунд на пять-шесть. Затем она вновь принималась ползать по своей бесконечной дороге. Очередная попытка выбраться наружу терпела крах.
Возможно, она так и осталась бы здесь – день, два, пока не обессилела бы и не остановилась навсегда. Но чья-то рука вдруг легла на ту же раму, преградив пчеле бессмысленный, изнуряющий путь.
Окровавленные пальцы дрожали, хаотично сгибаясь и разгибаясь. Пчела замерла на мгновение, а затем, бесцеремонно переползая по руке, продолжила свой путь.
Кристальную тишину пронзил протяжный стон. Рука дёрнулась – пчела упала на соломенный настил, где лежало почти обездвиженное, обнажённое женское тело. Несколько мгновений пчела ещё жужжала, тщетно хватаясь лапками за соломинки, пытаясь найти тот самый, единственно верный маршрут к оконной раме. Тело лежало рядом, издавая грудные стоны.
В унисон с очередным стоном громко заскрипела дверь. Рядом с телом появилась худощавая фигура девочки-подростка с деревянным ведром в руках. На девочке было длинное поношенное платье – сшитый и подпоясанный кусок мешковины. Из-под подола торчали босые ноги.
Девочка пристально разглядывала неподвижное тело. На груди, животе, плечах, руках – везде кровоподтёки, царапины, ссадины. Лица не было видно – его закрывали спутанные золотистые волосы.
Девочка никогда не видела такого цвета волос. Свой тонкий мышиный хвостик показался ей ужасно безобразным. Она тотчас спрятала его под косынку – неровный отрез всё той же мешковины. Ей вдруг отчаянно захотелось прикоснуться к волосам женщины. Она осторожно протянула руку, дотронулась до пряди. Удивлению не было предела – волосы оказались мягкими. Девочка инстинктивно потрогала свои под косынкой – жёсткие, иссушенные, похожие на сено.
Секунду спустя взгляд привлекло нечто яркое на запястье женщины. Оно переливалось разными цветами, напоминая крупные семена мака – только цветные. Девочка опустила ведро и поспешила к двери. Остановилась у порога, принялась что-то искать. Наконец, облегчённо выдохнув, достала небольшое лезвие от сломанного ножа. Зажав в руке, вернулась к женщине и дрожащей рукой отрезала локон золотистых волос. Спрятала в рукав и потянулась к разноцветной нитке на запястье.
Женщина зашевелилась. Девочка отпрянула, схватила ведро и вылила всю воду на лежащую незнакомку. Неистовый крик заполнил каморку. Женщина дрожала всем телом. Лицо больше не скрывали волосы. Она в панике озиралась по сторонам.
Девочка стояла поодаль, инстинктивно прикрываясь ведром. Она и сама не понимала, что так пугает в этой женщине: израненное тело, немощь (которая могла оказаться притворной) – или просто её непохожесть на всех, кого она знала. Для девочки эта женщина была чужой. А чужой всегда опасен.
Женщина попыталась приподнять голову. Руки не слушались, голова была тяжёлой и туманной, каждое движение отдавалось болью. Остановив расфокусированный взгляд на перепуганной девочке, она тихо прошептала:
– Где я?
Девочка замерла. Она впервые в жизни слышала голос. Впервые с ней кто-то говорил.
2
По утрам Тома обычно занималась крайне популярным, но неэффективным видом спорта. Потому что, кроме эффекта накачанных икр, утренний забег «детский сад – школа – работа» никаких других плюсов не приносил. За последние пять лет Тома почти превратилась в марафонца: десятки километров, ограниченное время, любые погодные условия. И главное – удобная обувь, чтобы ноги не развалились на полпути к очередному пункту назначения и продержались хотя бы до вечерней дистанции: офис – детский сад – магазин – дом.
Обычно дистанции разбавляли детские кружки, спортивные секции, поликлиника, просьбы: «Мама, пойдём сегодня на ту площадку, что у черта на куличках», «Томочка, подружка, можешь забрать очень важную вещь из пункта выдачи? У меня запись на массаж, а вещь нужна позарез». Ну конечно, Тома могла. Идти с истерящим ребёнком и пакетами -во второй и третьей руке. Ничего необычного – с рождением детей у всех мам вырастает та самая всемогущая третья рука.
В тот ничем не примечательный понедельник Тома прибежала в офис на пять минут позже. Опаздывать ей было не впервой. Конечно, она старалась не допускать такого – пренебрежительного отношения к трудовым обязанностям, к шумно попивающим кофе коллегам и к миссии компании-семьи. Но логистика порой давала сбои, предотвратить которые можно было лишь сев на асфальт и подняв руки: «Я в домике», – отрешиться на пару минут от очередного забега-провала.
В тот самый обычный понедельник, проснувшись в шесть утра и глядя в зеркало, Тома заставила себя кривовато, но всё же улыбнуться. Она решительно собиралась достойно пройти очередной утренний марафон, а вечером наградить себя неспешной прогулкой в парке – в гордом одиночестве. Всё, разумеется, пошло не по плану.
Приведя себя кое-как в порядок по программе-минимум (это когда ты уже вполне свежа, но ещё не настолько, чтобы не заметить серые круги под глазами и взгляд «мученика-терпилы»), Тома на цыпочках вошла в детскую. Почему на цыпочках – она и сама не понимала: через несколько секунд раздастся её «Доброе утро, дети, пора вставать!» А пока… эти несколько секунд, чтобы полюбоваться сонными личиками.
– Кирюш? – сына в кровати не было. – Сынок, ты проснулся?
Ответа не было. Она прошла вглубь комнаты, где в своём отгороженном королевстве жила принцесса Кира – обожающая всё нежно-розово-воздушное, пони и единорожек. Принцесса, как и подобает особе с величественным статусом, была не в настроении. Увидев маму, надула губки и отвернулась к стенке – разглядывать единорожку на радуге.
– Доченька, доброе утро. – Тома потянулась поцеловать дочь, но та юркнула под одеяло.
– Не доброе!
– Это почему же? – попыталась отшутиться Тома. – Солнышко добрый-предобрый поцелуйчик тебе передаёт.
– Не пойду в садик!
– Но я не могу оставить тебя дома, потому что…
Тома замешкалась. Потому что – что?
– Раньше вообще в поле рожали, – прошептала Тома.
Кира высунула удивлённое личико из-под одеяла.
– В каком поле?
– Картофельном… Или пшеничном… Боже, что я несу!
– Мам, ну можно не ходить? Там суп кислый, и Ирина Витальевна будет заставлять его есть…
– Я попрошу её не кормить тебя без желания.
– Максим опять будет называть меня копушей!
– Я поговорю с его мамой.
Тома находила возражение на любой каприз. Она встала с кровати, подошла к розовому шкафу, открыла дверцы.
– Давай наденем платье с жирафиком? Ты же его так любишь!
Кира поняла: это последний шанс.
– Я его больше не люблю! Я надену с единорожкой!
Тома растерянно оглядела вешалки и поняла: фиаско.
– Доченька, платье с единорожкой ты вчера надевала и испачкала мороженым. Оно ещё не постирано.
Горючие слёзы полились по щекам принцессы.
– Я хочу платье с единорожкой!
И принцесса снова спряталась в замке из одеяла. Тома устало вздохнула и, оставив дочь наедине с горем, вышла. В коридоре успела увидеть лишь силуэт сына, впопыхах закрывающего дверь в ванную перед её носом.
– Кир, умоешься – приходи завтракать.
– Э-э-э… Хорошо, мам…
– Как же быстро растут дети, – усмехнулась Тома, направляясь на кухню готовить бутерброды.
Она намазала маслом один кусок батона, сверху положила сыр. На второй – лист салата и сыр. Над третьим решила поколдовать: обрезала корочку, сделала ушки, выдавила немного клубничного джема – получились глазки, носик, рот. Вуаля – мордочка собачки для принцессы, которая не ест сыр, масло и чаще всего отказывается от завтрака.
Тома присела на стул. Отчего-то почувствовала сильную усталость, которая просто притянула её к стулу. Состояние разбитости ранним утром в понедельник – особенное. Тело оживает медленно, по сантиметру, будто накануне пробежало марафон. Голова бойкотирует мысли. Остатки разума душераздирающе кричат:
Тома задумчиво смотрела на чайник, вернее – сквозь него, еле слышно бормоча:
– Кирилл… Кира… Придумали же имена… А ведь когда-то казалось забавным: Кир, зови Киру обедать… Или, когда зовёшь одного «Кирюш!» – а прибегают оба: «Что, мам?» Странно… Я уже почти не помню их малышами. И не помню, какой была моя жизнь до них. Какой была я до них.
Закипающий чайник неистово забурлил. Вместе с ним, казалось, забурлило у Томы внутри.
– Кир, Кира… – черт, язык можно сломать! – Идите завтракать! Опоздаем!
Дверь ванной медленно отворилась. В узком коридорчике показалась голова сына. Тома открыла рот, чтобы в очередной раз начать поучительный монолог о том, как нехорошо опаздывать, но смогла только выдавить тихое «Кирюш». Сын смотрел на мать одним глазом. Второго не было видно – вместо него сильнейший отёк на пол-лица, верхняя губа разбита. Он попытался улыбнуться: «Не пугайся, мам, всё хорошо». Получилось плохо – губы перекосило кривой беззубой улыбкой. Вчера вечером в неравном бою Кирилл потерял два зуба, мобильник и друга.