Олег Жилкин – Пепелище (страница 3)

Скупость Фогеля стала причиной участившихся скандалов, в один из которых мама приняла решение избавиться от не оправдавшей надежды связи. Мужчина попытался шантажировать ее газовой плитой, но его тактика не принесла успех.

Фогель загрузил плитку в Москвич, выкурил пару сигарет и уехал. В подвале после него оставалось еще десяток арбузов.

Как-то к нам в гости из Сибири приехал дядя Боря. Дядя был настоящим балагуром, он знал и мастерски рассказывал тысячу смешных историй и анекдотов, был легок на подъем, подвижен и имел большой интерес к жизни. Поскольку дело было летом, он составлял мне компанию в походах на море – так мы называли Каховское водохранилище, воспетое в местном фольклоре в песне про никопольских малолеток, первые строки которой были чем-то вроде пароля и визитной карточки при общении с пацанами из других городов: "В Никополе на Каховском море, занялась багряная заря…"

Дядя Боря живо реагировал на местных красоток в бикини, которые весьма непосредственно выясняли отношения друг с другом прямо на пляже, что для меня было нормой, а дядя Боря то и дело цокал языком и восхищался:

– Надо же, как она ей сказала: "Падла!" Какой красивый язык!

Походы с ним были для меня праздником. Дядя не скупился ни на мороженое, ни на лимонад, а однажды ни с того ни сего взял и купил мне ласты. Ласты стоили что-то около семи рублей и это был самый дорогой подарок, который мне когда-либо делали. Ласты были детскими, как раз на мой возраст, жесткими и короткими, взрослые стоили что-то около одиннадцать карбованцев, но они мне были ни к чему. Благодаря этим ластам я самостоятельно научился плавать на спине, и это было что-то из области фантастики, поскольку держался я на воде плохо – ноги были слишком тяжелы и тянули на дно.

Дядя Боря уехал, а ласты остались. Осталась и моя привязанность к этому человеку, которого я полюбил за веселый нрав и щедрость. Но, кажется, это не слишком радовало мою прекрасную и замечательную маму, которая не выносила конкуренции. Она то и дело стала спекулировать тем, что отнимет у меня ласты за дурное поведение или какие-то мелкие огрехи. В какой-то момент я понял, что плотно сижу на крючке, и ласты стали приносить мне больше неприятностей, чем удовольствия. В момент какой-то особой досады я взял ласты и выбросил их в уличную уборную. Момент был коротким, но ярким как вспышка.

Мать сохраняла спокойствие, в то время как внутри меня все клокотало. Но в этой адской смеси досады и обиды на мать были и нотки доселе незнакомого мне торжества и гордости.

– Что ты теперь напишешь дяде Боре, если он спросит про ласты? – поинтересовалась мать.

– Скажу, что научился плавать без них.

Я и правда научился плавать без них, но дядя Боря так и не спросил.

Бараки были моим домом, их обитатели – наши соседи, – частью того мира, к которому я принадлежал, с его страстями, радостями, праздниками и ссорами, заканчивающимися порой драками, но эта кипящая событиями жизнь с переездом в отдельную благоустроенную квартиру внезапно прекратилась, как будто сцену, на которой все происходило, обесточил подвыпивший электрик, перерезавший провода. Мамина подруга, спасшая ей жизнь во время нападения отца, переехала в нашу комнату, но уже спустя пару лет бараки снесли, а ей дали благоустроенную квартиру в центре города. За год до расселения я приезжал к ней в гости, но так и не вышел во двор, чтобы встретиться со своими старыми друзьями. Детские привязанности и дружбы оборвались в один момент, я словно повзрослел на целую жизнь и потерял к ним интерес.

В нашей новой квартире началась моя жизнь трудного подростка, с которым у моей мамы не складывались отношения. Ей также не удавалось наладить свою личную жизнь, несмотря на многочисленные попытки. Свой летний отпуск она проводила на югах, а я в бесконечных пионерлагерях, пока после одной из самых неудачных смен я категорически не отказался больше куда-либо выезжать, проводя лето с дворовой шпаной на водохранилище, ловя раков и, стреляя сигареты у прохожих. Шпана промышляла мелким воровством, я стоял на шухере, но в дележе добычи участия не принимал, так как тяги к чужому имуществу никогда не имел: меня влекла дворовая романтика, в которой я видел ключ к быстрому взрослению. Поэтому и друзей я себе подбирал постарше. Был у меня друг – Коля Суббота, на четыре года меня старше – мне двенадцать, ему шестнадцать. Отец его работал мастером холодильных установок на мясокомбинате – в доме у них всегда была колбаса. Кольку он поколачивал, и было за что. Парнишка рос цыганистым, и по крови, и по повадкам. Крепко сбитый, кудрявый, чернявый, учиться не любил. Любил по окрестностям шарить, воровал по мелочи, в общем, свободной жизни человек.

Однажды подбил я Колю на товарняк сесть и уехать куда подальше. Всю ночь мы ехали в открытом вагоне в прекрасные дали; ветер свободы опьянял, но ночью пошел дождь, и стало уже не так весело. На какой-то станции поезд остановился. Мы выбрались из вагона и побрели под ливнем в поисках убежища, но вместо этого наткнулись на наряд транспортной милиции, и те долго нас ловили между составами. Утром выяснилось, что мы оказались в соседнем городе за две сотни километров от дома. Денег было пять копеек мелочью. Колька украл бутылку пива и выпил. Бутылку мы сдали, сложили капиталы и на эти деньги купили две булочки. Мои вельветовые туфли под дождем порвались и стало понятно, что до Черного моря в них не дойдешь. Домой мы попали поздно вечером. С момента нашего побега прошли сутки, нас уже искали. Не сколько Кольку, сколько меня. Душа была полна раскаяния. Единственным бонусом того приключения было то, что мужик, с которым у матери были какие-то, вроде, серьезные отношения, решил не связываться с женщиной с проблемным подростком, сел на свой красивый красный мотоцикл "Ява-спорт" и уехал из моей жизни навсегда.

А Колька после школы пошел на кирпичный завод работать. Днем он ходил в цех, а вечерами сидел со взрослыми парнями на лавочке во дворе и играл в карты. Пару раз я к нему подходил, но он всем своим видом давал понять, что с малолетками больше не общается – у него теперь свои серьезные дела. Вскоре его делами заинтересовался уголовный розыск и Кольку посадили. За пустяки, можно сказать, на пять лет: вскрывал мой бывший товарищ автомобили и выдирал из них магнитолы. Талантливый и пытливый был парнишка, в отца, видать, к технике тянулся. Домой Колька не вернулся, в тюрьме его и пришили.

В классе шестом, наверное, стояли мы на переменке и толкались в коридоре, ожидая открытия кабинета. Работал принцип домино: толкаешь крайнего, а падает кто-то на другом конце. В общем, обычная школьная безобидная заваруха. Неожиданно надо мной суровой тенью нависает завуч – заслуженный учитель социалистической республики, преподававшая украинскую мову в старших классах:

– Тебе весело? Ты над чем смеёшься? Над тем, что твой товарищ упал?

– Да. А, что, нельзя смеяться?

– Нет, нельзя!

– Ха-ха-ха! – смеюсь я ей в лицо.

– Получай! – в ушах звенит от хлесткой пощёчины.

– Вот это да! – окружают меня одноклассники, мгновенно забывшие о проказах. – Ну, все, тебе конец!

К счастью, прогнозу не суждено было сбыться. Мама вскоре поняла, что надо срочно что-то менять в нашей жизни, иначе меня ждала колония для несовершеннолетних, а ее одиночество. Посоветовавшись со мной, мама приняла решение завербоваться на работу на Сахалин. Я поддержал ее решение, так как уже чувствовал, что границы маленького провинциального украинского городка становятся мне тесны. Мама через министерство образования списалась с директором детского сада в поселке под Южно-Сахалинском, и та предложила ей должность методиста, и комнату в общежитии. Она заказала контейнер, я помог ей загрузить вещи, мы нагрузили сумки консервированными овощами, и отправились в путь. По дороге, пару недель мы провели в гостях у маминой сестры, которая жила с мужем в бабушкином доме, расположенном в бывшем монастырском владении, одного из отдаленных районов Иркутска, в роще, носившем наименование по разбитому в этих местах в семнадцатом веке монашескому скиту. Дом стоял на берегу заросшего камышом болота, в окружении высоких сосен и разросшейся черемухи. В детстве я собирал здесь грибы, безошибочно определяя среди них съедобные. Это была настоящая охота, которую я предвкушал с вечера, упрашивая бабушку, уходя на работу, оставлять мне в сенях лукошко, но бабушка постоянно забывала это сделать, возможно опасаясь, что одинокие прогулки пятилетнего мальчишки по роще могут быть не безопасны.

Бабушкин дом, стоящей в сени действующей церкви, был местом таинственным и загадочным, пронизанным запахами хвои и старого дерева, где я чувствовал себя Одиссеем, вернувшимся после долгого путешествия к родным берегам. Еще одна иллюзия, которую мне предстояло пережить, но в тот наш с мамой приезд мне было вольно и весело. Учебный год уже начался, а наше путешествие едва достигло своей середины. Все самое интересное было впереди, я будто бы перешел рубеж, отделявший меня от подростковой бесправности. Я курил с мужем моей тетки папиросы, гонял с ним на мотоцикле, обмирая от страха на виражах от его полупьяного удальства, до утра зачитывался Мопассаном. Муж тетки рассказывал забавные анекдоты из жизни своего тестя – контуженного фронтовика, после смерти бабушки, заливавшего свое горе водкой. Дед, в свою очередь, тайно жаловался матери на то, что зять его связывает и избивает, что он настоящий фашист, который оттачивает свои приемы издевательств над пациентами медвытрезвителя, где работал зять. С нашим приездом я видел деда всего дважды. Где он ночевал, чем питался оставалось загадкой. На мои расспросы тетка отвечала как-то неопределенно, с ее слов дед практически круглосуточно работал сторожем на мясокомбинате, там же спал и столовался, беспокоиться было не о чем.