Олег Жилкин – Пепелище (страница 2)

Помимо этого символического присутствия смерти, были и куда более прозаические свидетельства ее участие в повседневной жизни обитателей бараков. Я помню ужасные крики свиньи, приговоренной к смерти, как метались по огороду обезглавленные отцом курицы – уж не знаю зачем, он брал меня с собой в качестве свидетеля, устраиваемых им казней, полагая, видимо, что это подходящая забава для шестилетнего ребенка. Куда более драматично я воспринимал свежевание кроликов, уход за которыми был отчасти возложен на меня. Всякий раз я умолял отца пощадить несчастное животное, но отец оставался неумолим. Помню, что я не мог сдержать рыдания, и даже отказывался от мяса, но на следующий день уже забывал о своем горе, играя пушистым хвостиком, подаренным мне в утешение.

Однажды отец взял меня с собой в Москву. Он был железнодорожником и билет для него и членов семьи был бесплатным, чем он и пользовался, отправляясь в столицу за покупками дефицитных товаров, которые он потом продавал на рынке по спекулятивным ценам. Несмотря на отцовское "предпринимательство" жили мы, мягко говоря, небогато.

В поезде я заболел "свинкой" и всю ночь не спал, борясь с температурой. Утром мы вышли на перрон. Вместо радостного удивления от встречи со столицей "нашей Родины", я переживал страшную жажду. Очень хотелось пить, я просил отца купить мне чай, но во всех кафе продавалось исключительно кофе, которого я терпеть не мог.

Мы вышли к Кремлю, и я увидел длинную очередь к мавзолею, начинавшуюся возле Вечного огня. Мы встали в хвост очереди, но терпения нам хватило минут на двадцать. Отца подгоняли дела, и мы отправились в ЦУМ, где толпы народа кочевали в бесконечном поиске дефицита. Отец оставил меня, в одном из переходов, вручив мне в руки любимое мною клубничное мороженое, а сам нырнул в человеческое море. Я старался есть его как можно медленнее, желая растянуть удовольствие, но в какой-то момент дно вафельного стаканчика не выдержало, и мороженое соскользнуло на пол. Я смотрел как оно медленно тает, растекаясь по полу и меня "душили" слезы, которые я едва сдерживал.

Спустя какое-то время, меня окружила толпа японцев с фотоаппаратами, которые принялись уговаривать меня выдавить из себя "улибочку", но мне было скорее страшно, чем весело, в этом безумном хаосе незнакомых азиатских лиц и фотовспышек. Вовремя подоспевший отец выхватил меня из толпы туристов, и мы отправились с ним на верхний этаж, где продавались игрушки, о чем мне пришлось отца буквально умолять.

В отделе игрушек, занимавшем, как мне показалось, целый этаж было непривычно пустынно. Первое, на что я нацелился – это был немецкий автомат на батарейках, но отец спустил меня с небес на землю, сказав, что его стоимость – шесть рублей, категорически не вписывается в бюджет, и мне стоит присмотреться к игрушкам попроще, если я не хочу остаться ни с чем. В итоге, мне достался пластмассовый танк на колесиках, и я помню, как волочил его за собой на веревке по булыжной мостовой Красной площади. На секунду я остановился, чтобы выковырять из нее маленький темный камешек, который долгое время служил мне напоминанием о моей первой встрече с Москвой.

Погорельцы

В бараках семья пережила развод. Отец увлекся красоткой, живущей по соседству с безвольным мужем, и мать не смогла простить ему измены, хотя до сих пор мирилась с его интрижками на стороне, в которых у него не было недостатка. Отец с юных лет пользовался успехом у женщин, благодаря своей выразительной внешности и взрывному темпераменту. В двенадцатилетнем возрасте у него уже была связь со взрослой женщиной, которая его соблазнила. Сначала отец пытался вернуть любовь матери, играя на ее материнских инстинктах. За несколько дней до того, как я должен был пойти в первый класс, он тайно вывез меня к своей сестре в Иркутск, где я и прожил чуть ли не до зимних каникул. Моя тетка жила в двухкомнатной квартире с двумя почти уже взрослыми детьми: мой двоюродный брат Вовка учился в техникуме, а сестра Алла училась в медучилище. Тетка была директором небольшого магазина, а ее муж работал на авиазаводе. Наш приезд с отцом был внезапным и неожиданным. Отец целыми днями где-то пропадал. То он пытался найти временную работу на мясокомбинате, то искал мне новую мать, то ездил в тайгу по ягоды, в общем я его почти не видел, а свое свободное время проводил, выпрашивая у прохожих мелочь, которую тратил на кино и марки из киоска Союзпечати. Отец устроил меня в школу, пообещав добыть со временем документы, но моими школьными успехами никто всерьез не интересовался. После теплой Украины суровая иркутская осень показалась мне жутко холодной. Я недоумевал почему люди не додумались до того, чтобы жечь на улицах костры, чтобы можно было обогреться по пути из дома в школу и обратно. Вскоре началась настоящая сибирская зима, а мне, приехавшему в летней одежде, пришлось примерять то, что отец наспех собрал по родственникам, включая кирзовые сапоги, которые я полюбил, мечтая стать военным. Выпавший снег вскоре утрамбовали колесами, и я присоединился к забавам местной детворы, цепляющейся за борта проезжающих мимо грузовых автомобилей. Однажды я рассказал об этом своему двоюродному брату, и он пригрозил меня поколотить, если я не брошу эту затею. Однако вскоре брата посадили – он попал под следствие за убийство военкома, став случайным свидетелем того, как его друзья убегали с места преступления. Поскольку он соврал следователям, его посадили за недоносительство на два года. Семья тетки погрузилась в судебные хлопоты. Я научился самостоятельно жарить яйца, которые и служили основой моего дневного рациона. Помимо яиц, в доме у тетки не было недостатка в сладостях, ими я угощал соседскую детвору, от души наедаясь и сам, конечно.

В начале декабря мать в тайне увезла меня обратно на Украину, вернув в привычный мир теплой зимы, отапливаемой углем печи и одноэтажных бараков с крыльцом на два хозяина.

Усвоенные навыки попрошайничества помогали обновлять иркутскую коллекцию марок, но вскоре знакомые донесли маме о моем прибыльном ремесле и бизнес пришлось свернуть. Теперь деньги на марки приходилось зарабатывать успехами в учебе и хорошим поведением, что было непросто, учитывая те провалы и лакуны в моем образовании, которые образовались в Сибири. Выручало лишь то, что мой уровень чтения был выше, чем у моих школьных товарищей, а иначе бы мне пришлось смириться с участью изгоя.

Первое время мама опасалась внезапного возвращения отца и повторения истории с моим похищением, но постепенно успокоилась и жизнь вошла в привычное русло. Долгое время от него не было ни слуху ни духу, возможно он надеялся наладить новую жизнь в далеких краях, но похоже без особого успеха, потому что однажды он все-таки вернулся с не лучшими намерениями. К счастью, я не стал свидетелем происшествия, поскольку по сложившейся традиции лето проводил в пионерлагере. Отец напал на мать, когда она вернулась с работы. На ее счастье, она вошла в комнату не одна, а с подругой и это спасло ей жизнь. Ей удалось вырваться из удушающих объятий отца, а подруга позвала на помощь соседей. Изувеченное лицо матери, когда она приехала в пионерлагерь на свидание, произвело на меня сильное впечатление и навсегда зародило страх встречи с отцом. Отца посадили, и связь с ним ограничилась теми редкими письмами, что я получал от него с зоны. Через пару лет он вышел на поселение в Ростовской области, женился на женщине с маминым именем и отчеством, у которой был сын примерно моего возраста. Однажды он приехал в отпуск и упросил мать отпустить меня с ним на дневную прогулку. Надо ли говорить о том, что я боялся этой встречи, но постепенно отцу удалось растопить мою настороженность. Он не скупился на подарки, чего с ним раньше никогда не было. Кажется, он потратил на это все свои заработанные деньги, но я быстро вырос из тех игрушек, что он подарил, а спустя год мать получила телеграмму с извещением о гибели отца, покончившего жизнь самоубийством. На память о нем остался совместный снимок, сделанный в фотоателье в наше последнее с ним свидание. На снимке у меня испуганное лицо: фотограф просил, чтобы я держался поближе к отцу, а я думал о том, чтобы мама вдруг не подумала, что я ее предал.

Оформив развод, мать искала свое женское счастье, но несмотря на свою эффектную внешность ее преследовали неудачи. Одна из попыток привела в наш дом Фогеля, работавшего снабженцем на каком-то небольшом предприятии и разъезжавшем по городу на служебном автомобиле Москвич-комби, куда он забивал по осени арбузы с бахчи, и мы их ели чуть ли не до самой зимы, доставая из подвала. Фогель был скуп, и, хотя они завели с мамой совместное хозяйство, она не торопилась с замужеством. С приходом этого мужчины, в нашей семье появились новые традиции и обычаи, которые, по правде сказать, плохо приживались. Фогель запретил мне включать телевизор в дневное время, сам же он был весьма деятелен: он научил маму выращивать и шпиговать гусей, готовить блюда еврейской кухни, следил, чтобы все готовилось кошерно. Телевизор я все равно включал, и ему пришлось вынимать из него предохранитель, но и это не помогало, так как я был изобретателен и упрям. Больше всего Фогеля раздражало то, что я ничему не хочу у него учится, но мне и без того хватало уроков, а присутствие чужого человека в доме меня скорее сковывало, чем будило любознательность. Поскольку маленькая жилая комната не позволяла паре уединяться, на ночь они уходили в летнюю кухню, расположенную метрах в двухстах от барака. В одну из ночей к маме явился обманутый супруг той женщины, у которой с моим отцом был роман, и стал ломиться в дверь, требуя ему открыть. Супруг был пьян, разгорячен алкоголем, и был настроен решительно. Не зная, что делать, я взял в руки балалайку, уроки игры на которой брал в музыкальной школе, и принялся долбить ею в стену, рассчитывая разбудить соседей, но тех не оказалось дома. Работавшая санитаркой в больнице, соседка осталась ночевать пьяной на работе, а дочь Эльзу забрали соседи, как они это обычно делали в таких случаях. Сосед несколько раз уходил, но затем вновь возвращался. Разбив балалайку в щепки, я взял в руки топор, и так и заснул с топором в руках под утро, готовый отражать очередной штурм пьяного незнакомца, узнать в котором тихого соседа было совершенно невозможно.