Олег Жилкин – Пепелище (страница 1)

Олег Жилкин

Пепелище

Снился мой дом в Америке, куда я пришел с другом, который забыл в нем полотенце, а я вызвался его вернуть, рассчитывая, что там никого не будет, но дом был полон гостей. Хозяева, завидев нас, приглашали войти, но я отказался, наблюдая издалека. Из дома выбежала ватага ребятни, среди которых я заметил младшую дочь Машу, но та не выказала никаких эмоций, тоже наблюдая за мной издалека. Наконец я решился подойти к ней, – у нее было лицо заброшенного ребенка. Я не удержался и спросил, как ей живется, на что она ответила:

– Я хочу домой!

У меня сжалось сердце от жалости.

– Хочешь я возьму тебя на ручки?

– Я хочу на ручки и домой. – ответила она, и на меня вновь накатило сожаление. Я не в силах вернуть ей потерянное. Кому нужна моя жалость и запоздалые сожаления. У каждого своя жизнь – это довольно жестокая истина, требующая соблюдения дистанции, и это вовсе не мой выбор.

Похоже на то, что все члены моей семьи обречены вести бездомное существование. Я к этому уже приспособился. Творчеству это не мешает. Дом сильно обременяет, к нему привязываешься, а большинство сюжетов приходят в дороге. Совсем уж бездомным я никогда не был. Лишь однажды в пятом классе я ушел из дома и сутки бродяжничал, путешествовал на товарняках, электричках, но потом все-таки вернулся, когда мои вельветовые туфли совсем расползлись. Тогда я понял, насколько я привязан к теплому очагу. Старшая дочь повторила мой подвиг, но уже будучи восемнадцатилетней, прошлявшись без денег на улице двое суток, в чужой стране. Я был настолько туп и жесток, что позволил ей пережить этот опыт. Однажды меня поразила мысль, что я прививаю своим детям ген сиротства, который унаследовал.

а шмель уже в цветке

Мои скитания начались в 1968 году в Иркутске, когда мама с папой, отправились искать свое счастье на Украину. Так мы оказались в бараках, через дорогу от старого кладбища, где прожили восемь лет, пока маме не дали двухкомнатную квартиру. И хотя в бараках не было водопровода, парового отопления и канализации, устроены они были довольно разумно, с общественными уборными, сараями, и даже участками земли, закрепленными за каждым домохозяйством, где семьи имели возможность разбить огород и выращивать овощи. В бараках прошло мое детство. Я до сих пор помню каждую деталь того необремененного излишествами быта, наши игры на пустыре за огородами, костры, в которых мы выплавляли свинец из вышедших из строя автомобильных аккумуляторов, пекли картошку, курили отцовские сигареты. В сараях у каждой семьи был свой погреб, в где хранилась консервация, картошка, варенье. Отец смастерил клетки и держал в сарае кроликов, надеясь разбогатеть на выделке и продаже шкурок. Когда кролики однажды передохли, их сменили куры. Я каждый день проверял кладку и часто вознаграждался свежим яйцом, которое выпивал из проделанного цыганской иглой отверстия.

В мое детство мальчикам надевали пояса с резинками, на которых крепились металлические застежки, удерживающие плотные чулки коричневого цвета от сползания вниз. Трехлетним пацанам не приходило в голову задаваться вопросами, почему это так напоминает женские аксессуары, но возни с ними было предостаточно, поэтому я их и запомнил.

Детский сад находился на городской окраине, и был он круглосуточного типа.

Перед обедом давали столовую ложку противного рыбьего жира, и он портил все удовольствие от еды, перебивая вкус. Однажды я вылил ложку рыбьего жира себе в суп, надеясь, что противный вкус в нем растворится, но в результате мне пришлось съесть полную порцию супа, который отвратительно вонял рыбой, а жир плавал по поверхности большим желтым пятном. Зимой нас выводили на улицу и с чердака сбрасывали санки, но их было мало и на всех не хватало – обычно их расхватывали ребята постарше.

Спальное помещение было густо заставлено кроватями, рядом со мной спал Витя Сова, его мама работала крановщицей, а отца не было вовсе, поэтому его из детсада забирали только на выходные. Меня оставляли на ночь не так часто, но я успел запомнить то неприятное чувство обреченности, которое обычно я испытывал, когда меня ставили перед фактом.

Ночная группа детского сада запомнилась тайными вылазками в туалет. Нянечки по какой-то причине не разрешали пользоваться туалетом ночью. Дети, кто постарше, крадучись пробирались к сортиру, а если нянечки ухитрялись их засечь, те с диким ревом и хохотом прорывались через кордоны. Младшие предпочитали терпеть. Однажды случилось так, что терпеть уже не было никаких сил. Какой-то шутник предложил мне пописать в постель соседа. Рядом стояла кровать Вити Совы – мальчика воспитывала одинокая мама, работавшая крановщицей. Помню, что писал я очень долго, так долго, что на Витиной постели не осталось сухого места. Сам Витя стоял на краю кровати, прижавшись к стене спиной, и с ужасом наблюдал за происходящим.

В качестве воспитательной меры, наши постели поменяли. Две ночи я спал в мокрой Витиной постели, а он спал в моей. К исходу второго дня, спать уже было не так противно – постепенно я высушил простыни своим телом и тогда воспитатели решились на их замену. За два дня я провонял мочой, но никого это особо не волновало, у моих родителей были дела поважней.

Я наивно предполагал, что это останется незамеченным и куда-нибудь сказочно исчезнет само собой, однако все оказалось гораздо хуже – меня переложили в кровать Вити, а Витя оказался в моей постели. К исходу второй ночи постель подсохла, и лишь неприятный запах напоминал мне о ночном кошмаре. Боюсь, что Витя был травмирован происшествием не меньше моего. В старших группах он отличался повышенной нервной возбудимостью. Несмотря на то, что это уже был другой детский сад, гораздо лучше прежнего, отношения с педагогическим коллективом у Вити не сложились. Он терроризировал воспитательниц, показывал им язык, а когда они срывались и хлестали его по лицу, он не сдавался и показывал им фиги.

Я никогда не видел Витину мать, но он рассказывал, что она называет его скотом безрогим, и у меня сложилось представление, что эта суровая, чуждая сантиментов женщина, держит Витю Сову в ежовых рукавицах. Однажды, во время утренней прогулки, я вдруг увидел женщину, которая подошла к ограде детского сада, и Витя бросился к ней. В руках у нее была хозяйственная сумка, она достала из нее мандарины, и стала одаривать ими детей, что было неслыханно, поскольку они стоили так дорого, что мы даже поначалу не поверили своему счастью. Но счастливей всех был Витя, которого мать впервые забрала из детского сада посреди белого дня.

в моей душе приоритетов нет,

я утро начинаю как обычно,

уже то хорошо, что это утро,

в запасе целый день,

как в детстве -

если встанешь рано,

все спят еще, а шмель уже в цветке,

еще не жарко, утренняя тень ознобом дышит -

в ней холод погребов,

и плесени дурман

в кладовках ветхих, где стоит варенье,

в стеклянных банках в шалях паутины,

и ржавой крышкой замурован вход

в тот день, в то утро, в палисадник детства.

Все спят еще, а шмель уже в цветке

Этим шмелям поначалу от меня доставалось. Я убивал их, зажимая пушистое тельце между лепестками голыми пальцами, пока однажды один из них не ужалил меня, и я усвоил урок на всю жизнь. Жизнь в бараках плотно соседствовала со смертью, и, хотя она и пугала своей близостью, но и завораживала тоже.

Кладбище было старым, на нем уж лет двадцать как никого не хоронили, густо заросшим кустарниками и деревьями, и поэтому особенно жутким в ночную пору – глубоким и непроходимым, как сказочный лес, населенный покойниками и привидениями. Полу обвалившийся склеп цыганского барона служил главным источником кладбищенских легенд. Поговаривали, что смельчака, отважившегося забраться в него, ожидали столы, заставленные винами, водкой и коньяком. По легенде, этот удалец, испив их, там же и заснул, а когда в беспамятстве проснулся ночью, немедленно умер от разрыва сердца, испугавшись той мрачной обстановки, в которой оказался.

Самая короткая тропинка к остановке автобуса пролегала через погост. Всякий раз приходилось собирать волю в кулак, чтобы пройти этот путь. Самые распространенные на кладбище деревья -алый сирень и вишня. Однажды я даже отважился собирать здесь ягоды, и мне все еще памятно то состояние тихого ужаса, которое я испытал, сидя на ветке с молочным бидоном в руке, посреди погруженного в тишину и сумрак погоста. Время шло медленно, бидон не наполнялся, вишня лопалась в пальцах и алый, липкий сок сбегал по непослушным, потным от страха ладоням. Кладбище смотрело на меня во все глаза и, казалось, мечтало поглотить в себя, как легкую жертву, забредшую на берега реки, кишащую крокодилами. Хотелось все бросить и бежать сломя голову на яркий солнечный свет, в шум улицы и краски дня. Помню, как странно звучали голоса родителей после возвращения, потребовалось какое-то время, чтобы успокоиться и привыкнуть к голосам живых людей после того, как ты провел какое-то время в гробовой тишине, слушая дыхание мертвого моря.

Впрочем, тихо и пустынно здесь было не всегда. На родительский день кладбище заполнялось подвыпившей публикой, щедро одаривавшей детвору конфетами и печеньем. Однажды мне пришлось есть рисовую кашу с изюмом, которой угощала грустная пожилая семейная пара. Каша была ослепительно белой и холодной, она застревала в горле, но отказаться от угощения казалось совершенно невозможным – их просьба помянуть ушедшего сына звучала так настойчиво и проникновенно, словно во мне они видели того, кого навсегда потеряли. Именно так они на меня и смотрели, как будто выхватывали взглядом из какой-то страшной и недоступной глубины. Всякий раз потом, когда я проходил мимо той могилы, мне все чудилась та окаменевшая в своем горе пожилая пара, и взгляд, которым они меня провожали.