Олег Жилкин – Чревовещатель (страница 3)
Знаю наверняка, что никакой тяжести я бы не выдержал. Последним моим серьезным решением был развод, который случился два года назад, после двадцати семи лет брака, сброшенных в пропасть. Черт знает зачем, но видно это нужно было пережить. Говорят, что брак стоит сохранять ради детей. Возможно. Но сейчас мои дети выросли, и мне даже не о чем с ними поговорить – нет ни близости, ни доверия, ничего. Хуже, чем ничего. Пустота, зеро. Я даже не пытаюсь это осмыслить, максимум, на что я способен – это реконструкция образов прошлого в воспоминаниях и в своих снах, где я вижу их совсем маленькими. Это все равно, что разглядывать детские фотографии, не надеясь даже застать врасплох живую эмоцию. Все в прошлом. Я лишь могу использовать это как материал для своих незабываемых историй, имитирующих реальность. Здесь мне принадлежит полная власть, но я не хочу ею злоупотреблять. Я перестал любить черствеющий сыр, хлеб, дружбы, воспоминания, если нельзя стереть их в порошок и не приготовить из этого сырья бомбу, взрывающую чужие мозги. Скоро я сам погружусь в прошлое, и в нем окаменею навсегда. Пока этого не произошло, я не позволю водить себя за руку по музею воспоминаний.
Я стараюсь ничего не запоминать. Мне нравятся истории в развитии. Так в последний приезд в Ессентуки нам опять встречались женщины из моего бурного лета 2018 года, но на этот раз они явно избегали встреч со мной, в глазах некогда увлеченных женщин читалось раздражение и даже злоба.
Я убедился в том, что есть места, словно обреченные на то, чтобы служить местом свиданий с людьми, некогда игравшими какую-то роль в моей жизни. Я невольно следую выбору, который сделала мама, переехав однажды в Ессентуки. Город, который всегда мне казался слишком консервативным и архаичным, стал моим прибежищем после бегства из Америки. Наверное, на меня повлияло то, что я приезжал в город на мамины похороны, затем возвратился туда через год, чтобы установить ей памятник – здесь я чувствовал себя дома, забыв об Америке, словно ее никогда не было в моей жизни. В далеком 1989 я вернулся сюда из Иркутска после амнистии, отработав год на домостроительном комбинате формовщиком по приговору суда. Был конец ноября, в Сибири стояли морозы под тридцать, я прилетел в зимней куртке на меху, в зимних сапогах, а в аэропорту Минеральных Вод люди ходили в пиджаках, и эта внезапная перемена меня поразила. Вместе с верхней одеждой я словно сбросил с себя несколько килограмм.
Это ощущение легкости закрепляется на уровне подсознания, начинаешь искать ее, особенно в трудные моменты жизни, сначала возвращаешься к ней в своей памяти, затем ищешь способы вернуться к ней физически. Искать подобное в подобном – это и есть суть ритуала. Люди привязываются к старым местам и постоянно возвращаются туда, где с ними случилось что-то хорошее. Такие места вызывают гомеопатический эффект. Они не устраняют болезни, но снижают боль. Сам ритуал уже призван ввести человека в транс, вынуждает его следовать ритму, поддаться ему. Люди, чью жизнь определяет ритуал, пребывают в сомнамбулической дреме, им важно поддерживать себя в этом состоянии, не более того. Я по своей воле вступил в этот круг образов, и так же вышел из него, когда почувствовал, что у этого мотива нет развития, что он вызывает ощущение сна наяву, затягивая сознание в область потусторонних переживаний под могильную плиту.
К старости я не готов, пожалуй, но организм, между тем, постепенно умирая, сворачивает все программы. Интересы чахнут, хочется покоя, разговоры начинают раздражать, люди кажутся не интересными, начинаешься злиться по пустякам, а на ночь принимать таблетки, чтобы успокоиться, чтобы уснуть и видеть странные сны, напоминающие о твоей жалкой участи – служить другим печальным уроком человеческой гордыни. Ирония в том, что я и сам бы брал уроки, да не с кого. И даже Пушкин, и тот пасует, махнув мне в отчаянии рукой: «Ах, оставь меня, у меня так болит живот!». Конечно, ведь ты, дурак, стрелялся на дуэли с пистолетов, но я-то этого не делал, и у меня тоже порой болит живот, так, что сил нет. Разница в возрасте сказывается, а может царь среди поэтов наградил всех, страдающих графоманией поэтов и писателей, стигмой на все времена, чтобы в своих страданиях мы невольно поминали его имя. Пью, тем ни менее, с утра желудочный кисель и закусываю его куском фруктового пирога.
В общем, не до шампанского.
«Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему,
И я Бордо благоразумный
Уж ныне предпочел ему».
Уж ныне, и я Бордо благоразумный, заменил киселем. Нет, старина Пушкин не годится для пятидесятилетних. Грустно думать, что гений мог стать жертвой предрассудков своей эпохи, разделив с ней муки своей уязвимости.
Что касается вина, то мы привезли с дачи виноград, я надавил из него сок и поставил бродить – получилось около пяти литров, наверное. В детстве, помню, родители заставляли меня давить виноград в тазу. Кислота щипала мне руки, но приходилось терпеть, непонятно для чего. Довольно скверное ощущение, которое запомнилось мне на всю жизнь. Все же несправедливо заставлять ребенка делать то, к чему у него не лежит душа, и что кажется ему бессмысленным и неприятным. Однажды всего видел отца пьяным. Он напился вина, которое бродило в центрифуге стиральной машинки. Отец глупо смеялся, был весел, распевал песни, но это его состояние меня серьезно напугало. Все, что связано со спиртными напитками в детстве было не слишком весело. Было непонятно зачем люди пьют. После выпитого они становились заметно хуже, глупели, становились агрессивными. Свою первую бутылку сухого я выпил с другом в двенадцать лет. Кроме бравады и желания выйти на улицу, чтобы порисоваться перед пацанами во дворе, я не почувствовал ничего. В принципе ничего не изменилось. Я пил скорее из желания найти что-то общее с другими людьми, в надежде, что вино нам в этом поможет, но как-то не задалось. Христос пил вино со своими учениками, Сократ пил вино и становился только трезвее. Возможно, это было какое-то другое вино, не то, что продается в магазинах? Может быть, что-то изменится, если я сделаю вино своими руками, вернее ногами, потому что на этот раз я решил использовать для давки винограда традиционный способ, и поэтому у меня теперь пальцы на ногах с аристократическим синеватым отливом.
Я отлично провожу время, конец августа, донашиваю футболки, шорты, сандалии, собираю урожай, делаю вино. Мысли мои прочно застряли в летней поре, я не думаю о будущем, о зиме, например, или о работе. Я даже с трудом заставляю себя делать то, что я называю работой, но что ни в коей мере ею не считается. Я заставляю себя писать рецензии на свои романы, чтобы хоть как-то оправдать прожитый день. Мне нужно себя продвигать, не могу же я все время только писать что-то новое. Как будто старое уже настолько всем надоело, что надо придумывать новые сюжеты. Нет, в том и дело, никто не читает мои романы, кроме близких людей, которые ужасаются одной мысли, что могут обнаружить себя среди героев моих сомнительных с нравственной точки зрения произведений. Да, я пишу безнравственные вещи. А какой прок читателю тратить свои деньги на что-то еще?
Есть мнение, что я не могу ничего сочинить, поэтому я пишу только правду, но кому понравиться, если о нем кто-то будет писать правду? С одной стороны, всем плевать друг на друга, но с другой, у каждого есть имидж и репутация, которой он дорожит. Писатель – это нежелательный свидетель. В жизни мы говорим друг другу куда более неприятные вещи, но стоит изложить свои наблюдения на бумаге, как воздействие усиливается в тысячу раз, достигая эффекта сошедшей с гор лавины. Но не будь этого случайного свидетеля, кто бы придал вашим жизням смысл?
Иногда жизнь встает на паузу, давая голове передышку. Если период затягивается, писатели начинают пить, но мой желудок не принимает алкоголя. Мне приходится приспосабливаться к жизни на паузе, к письму, которое воспроизводит сам процесс, но не производит смыслы. Что ж, это метафора жизни всякого обывателя. Рутина – это то, что одинаково подъедает человека вне зависимости от его социального статуса или творческого потенциала. Скука – отдохновение души, как писал поэт. Мне все чаще на ум приходит это определение. Я вижу скуку во всем, что меня окружает. Можно заняться сексом, и это тоже в какой-то степени оправдывает наше существование. Некоторые люди не мыслят своей жизни без секса, для них секс – метафора жизни. Признаюсь, я был одним из этих людей когда-то. Но не только поэтому я люблю оживлять действие сценами сексуального характера. Сама жизнь подсказывает мне эти сюжеты, выталкивая их на поверхность из глубины коллективного бессознательного. Я замечаю это по тому, как на нас с Верой реагируют постоянные жители садоводства, когда мы туда приезжаем, чтобы провести выходные, или жильцы дома в Ессентуках, где я приобрел квартиру для отдыха на курорте. Однажды к нам в садоводство заявился сосед и стал требовать от нас соблюдать приличия по ночам, потому что у него дети, которые слышат, чем мы здесь занимаемся. В итоге нам пришлось пойти на то, чтобы поставить окна с двойными рамами, а в Ессентуках пожилая соседка и вовсе вызвала полицию, так как ей померещилось, что у нее за стенкой занимаются сексуальными извращениями. Интересно, что традиционно медлительная полиция на этот раз проявила нездоровое рвение и сноровку, прибыв на место преступление уже через несколько минут. Я проиграл битву с полицейскими, на меня надели наручники, застегнув их за спиной и отволокли в отделение. Вера поехала со мной из солидарности, там мы провели ночь, на нас составили протокол, а после Веру отпустили, выписав ей штраф. Меня отпустили только на следующие сутки. В «тигрятнике» я сидел босой, в одном халате на голое тело, с ободранными об асфальт коленями.