Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 78)
Вот каков он, сын! Коромольник! Русь делить задумал! Этак окреп неприметно в дальнем углу, теперь уверен в себе, вот и шлёт, не боясь, мерзкие свои грамотицы! Но ничего! Проучу я его. Клянусь, сын, ни за что не прощу предательства его, и грамотку эту. — Он потряс свитком. — До конца дней своих не забуду!
Лицо Всеволода посерело от злости. Владимир даже испугался: никогда ещё не видел он своего отца вот таким: разъярённым, ненавидящим, исполненным почти что бешенства.
Но князь Хольти быстро успокоился, чело его разгладилось, на устах проступила усмешка.
— Многие в Новгороде недовольны Глебом, много власти взял он. Но есть и такие, которые держат его сторону, добиваются от него легот, волостей, должностей. Недовольных мы в друзей обратим, иных прижмём, что и слова против сказать не посмеют. Дай только срок.
Владимир взял в руки грамоты. Он долго и пристально всматривался в скупые, небрежно написанные строчки. Даже не верилось, что люди, которых он знал с детства, способны с такой лёгкостью, не понимая пагубности своих слов, отмежеваться от общего дела и раздробить Русскую землю на ничтожные княжества. Вдруг вспомнился Владимиру давний уже вечер на дворе Святослава в Чернигове и красавица Роксана, её завораживающие, серые с голубизной глаза, чуть удивлённо сдвинутые брови, точёный носик, полураскрытый розовый рот с припухлыми губами — черты лица, которое он начал уже было забывать.
«Верно, и она тож, как Глеб, мыслит. Аль не ведает по неразумию своему, что творит», — с тоской подумал Владимир.
Подняв голову, он предложил:
— Может, отче, напишем Глебу. Вразумим его?
— Нет, сыне. С Глебом после разберёмся. Тоже, невелика птица. Да и толку от письма никакого не будет.
— Что ж тогда? — спросил, разведя руками, Владимир. — Станем одни с ляхами биться? Али Ольгу всё ж уступим?
— Нет, Влада! — Всеволод вдруг перешёл на шёпот. — Олега в Чернигов пускать — что козла в огород. Посадишь его в Чернигове, он и на Киев зариться начнёт. И Глеб с ним заодно. Миром с такими лиходеями не поладить. Гордыни непомерной полны они. Сделаем мы иначе. Думаю... — Он на мгновение замолк, словно собираясь с духом, и решительно выпалил: — Мириться с Изяславом и с ляхами!
— Как мириться?! — изумлённо вскинул голову Владимир. — Да ведь Изяслав Киев себе потребует!
— Ничего. Пусть забирает Киев. Придётся уступить ему. Иного здесь не вижу. Ты в Смоленск отъедешь, я в Чернигов вернусь. Пойми, сыне: лучше на время отказаться от великого стола, нежели лечь в сыру землю. Да и к чему зря проливать кровь? Всегда был я против ненужной брани. Вспомни Немигу, Ршу, полонение Всеслава. Повторю тебе свои же слова, сказанные тогда: «если возможно, избегай кровопролития». Бог не простит нам и лишней капли. Собирай дружину, сын, поедем на Волынь. Постараюсь я уломать Изяслава.
Владимир в задумчивости опустил голову. Неожиданный поворот принимали события. Значит, отец согласен на жертву, на отступление? Но, может, есть иной, лучший выход? Нет, отец всё продумал, он знает, как поступить. Он мудр, дальновиден, он всё сделает, как замыслил.
— Да, отче. Прав ты, — промолвил он, отметая прочь сомнения.
— Добро, сынок. — Всеволод слабо улыбнулся, обнял сына за крутые плечи и перекрестил его, говоря: — Знал я, поймёшь ты меня.
...В Чернигове молодой Владимир имел долгую беседу с воеводой Иваном.
— Разумею я князя Всеволода, но вот хоть режь — не по душе мне Изяслав! Излиха запятнал он имя своё людской кровью! — говорил седой как лунь старый воевода, поглаживая ус. — Негоден он для княженья великого. Да и народ вельми его не любит. Но что ж? — Иван вздохнул. — Приходится иной раз вершить противное совести своей. Пойду собирать дружину. А на Ольга и Глеба, княже, зла не держи. По неразуменью они, по дурости молодецкой грамоты лихие шлют.
— Аще б не князьями они были, воевода, зла б не держал, — ответил ему Владимир. — Но князь — он за всю землю ответ держит. Сам же, Иоанн Жирославич, тако мя учил. Пото неразуменье се, чую, бедою великою оборотится.
Воевода, молча кивнув седой головой, поднялся и направил стопы в гридницу. Владимир, проводив его, прошёл в покои жены.
Гида радостно выбежала ему навстречу.
— Наконец-то! Как долго я ждала! — Молодая княгиня повисла у него на шее.
Мономах с трудом освободился от её объятий.
— Я уже совсем хорошо говорю по-русски, — похвасталась с улыбкой жена.
Владимир огладил её белокурые распущенные волосы и, заглянув в жгучие чёрные глаза, со вздохом промолвил:
— Езжать мне надобно, ладушка. На Волыни снова ляхи, и с ними князь Изяслав.
— Уезжаешь опять, бросаешь меня! — Гида капризно скривила губки и отвернулась. — Всё походы, походы! Надоело! Забыл меня совсем, князь. О сыне и не вспомнишь.
— Пойми, милая. Иначе не могу я. Княжеские дела превыше всего. А про тебя помню я, и про Мстислава нашего такожде. Потерпи немного ещё. Скоро ворочусь, Бог даст. Оно, верно, и рати-то не случится. Помиримся со стрыем.
Владимир нежно поцеловал жену в щёку. Гида легонько коснулась пальцами мужнего лица и с улыбкой потянула его за бороду.
— Буду ждать, буду молить Бога, чтобы ты скорей вернулся, — вымолвила она, прижимаясь головой к его груди.
— Гидушка, милая моя! — На глаза Владимира навернулись слёзы.
Он осторожно отстранил её, прошептал: «До встречи», — и, прикусив губу, отвернулся и ринулся вниз по лестнице.
Гида долго стояла посреди просторной светлицы, неотрывно глядя на закрывшуюся за Владимиром дверь. Сердце её горестно сжималось от тоски. Частые разлуки и тревожное ожидание — таков удел женщины в мире, полном насилия и жестокости.
Глава 87
ЖЕРТВА
Утренняя заря золотила шлемы воинов, свежий ветерок шевелил травы и листву на деревьях, и на душе от этого становилось спокойно и даже немного грустно. Но спокойствие мигом пропало, когда начал рассеиваться над оврагами молочной белизны густой туман и у окоёма, на самом краю поля заблестели булатные доспехи польских ратников.
Владимир всмотрелся вдаль, пытаясь разглядеть посреди бесчисленных мелькающих в воздухе копий, щитов, шеломов знакомые до мелочей знамёна и гербы Изяслава.
«Радостной или печальной станет сегодня встреча наша?» — мучительно спрашивал сам себя молодой князь.
Каким-то досадным недоразумением стало казаться ему теперь и изгнание Изяслава из Киева, и его долгие годы скитаний по дорогам Европы. Вспомнился Святополк, с которым он, Владимир, был так дружен в детстве, и подумалось: неужели всё прошлое забыто, и в душе Святополка, его отца и брата осталось лишь затмевающее разум ожесточение, то, что вело их в яростную сечу и заставляло, не жалея живота своего, рваться на стены крепостей, огнём и мечом расчищая путь к заветной цели? Или, может, всё совсем не так? Владимир попытался поставить себя на место Изяслава. Как бы поступил он? Наверное, тоже стал бы искать помощи, союза, добиваться возвращения утраченного. Одно знал точно: к римскому папе он бы не поехал. Есть то, что превыше стремления к власти, к успеху, то, что не меряют драгоценностями и коронами.
Но если утерянное само возвращается в руки, стоит ли искать виновников содеянного зла или лучше постараться забыть прошлое и, как подобает благочестивому христианину, не унижать себя местью, ибо месть не есть добродетель?
Мысли Владимира прервал подошедший отец.
— Вижу стяг Изяслава, сыне, — указал он рукой. — Тотчас пошлю гонца. Или... Нет, лучше поеду сам.
— Вельми опасно се, отче! Тако ведь и голову потерять можно!
— Не бойся, сын. — Всеволод улыбнулся одними уголками тонких губ. — Изяслава я знаю хорошо. Слишком хорошо, поверь мне.
Он окинул взглядом своих воинов. Пешие ратники выстроились плотными рядами и, казалось, понимали всю сложность шага, который предстояло сейчас сделать их князю.
Всеволод подмигнул своему любимцу Хомуне, обнял за плечи воеводу Ивана, облобызал Владимира, взобрался в седло и решительно тронул коня за повод.
С каждым шагом ему становилось всё страшнее, и хотелось повернуть коня и броситься назад, в лагерь, не искушать судьбу. Но у себя за спиной Всеволод чувствовал глаза дружинников, сына, всю Русскую землю, надеющуюся на его ум, и понимал, что пути назад у него нет.
До лагеря ляхов оставалось около двадцати сажен. Князь Хольти остановился, крепко стиснув в руке поводья. На него смотрели полные некоторого удивления холодные усатые лица.
— Что тебе нужно, князь?! услышал Всеволод басистый, зычный голос бирича.
— Хочу видеть своего брата, князя Изяслава, и держать спим речь.
— Князь Изяслав не брат более тебе! — раздался после долгого молчания тот же голос. — Но из сострадания к людям невинным, кровь коих прольётся нынче на поле брани, он будет говорить!
— Жду его посреди поля, на равном удалении от обеих ратей, — ответил Всеволод, ощущая с неприязнью, как тело его прошибает пот и рубаха под кольчугой прилипает к спине.
Отъехав в сторону, он с надеждой смотрел на плотно сомкнутые ряды ляхов. От волнения на щеках его выступил румянец.
Наконец, Изяслав на вороном скакуне, в сверкающих на солнце золочёных доспехах, в шеломе с крылатым архангелом появился справа от стены пешцев и галопом вылетел Всеволоду навстречу. Лицо его, мрачное и злое, бронзовое от вешнего загара, со всклокоченной, задранной кверху короткой бородой, выражало тупую решимость.