Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 79)

Всеволод поначалу даже и не узнал в этом совершенно чужом, до предела озлоблённом человеке родного брата. Как же сильно изменили его четыре года изгнания!

Изяслав круто осадил коня в двух шагах от Всеволода и хрипло спросил:

— Почто звал?

— Брат... — начал было Всеволод, но Изяслав резко перебил его:

— Рази не слыхал ты сказанного?! Я те отныне не брат, князь Хольти! Молви, какое у тя ко мне дело!

— Не мысли так и не держи на меня зла. Забудем прошлое, — стараясь говорить как можно спокойнее, отмолвил Всеволод.

На челе у него выступил пот, пальцы рук предательски задрожали.

Изяслав вдруг сорвался, зашёлся в крике.

— Нет, Всеволоде! Вы со Святославом в изгоя мя превратили! Подаянья просить заставили! Униженья великие претерпел я из-за вас! Пред ляхами, пред немцами на коленях стоял, помочь вымаливал! А топерича баишь ты о забвеньи?! Смеешь братом мя звать?! Нет, князь! Нету те прощенья! Ни на ентом, ни на том свете нету!

— Послушай меня, Изяслав! Не горячись понапрасну! — ответил ему Всеволод.

Он смело смотрел в распалённое гневом лицо брата и упрямо и твёрдо гнул своё:

— Ты подымаешь меч не на того, кто виновен в твоих бедах! Ибо не я, но Святослав, упокой Господь его душу, выгнал тебя из Киева! Он, но не я порушил отцовый ряд! Я же хочу справедливости. Ты, князь, езжай с миром в Киев. Никто не станет противиться этому. Ибо за тобой — право старшего в роду. Так заповедовал нам отец.

— Да, сладко запел ты о справедливости, княже! Почто ж тогда шёл супротив меня, со Святославом вместях?! — зло щурясь, спросил Изяслав.

— Потому и шёл, что покойник грозил лишить меня, слабого и беззащитного, Переяславля. Тогда или разделил бы я твою участь, или кости бы мои сгнили давно на поле бранном. Не было выбора у меня, князь. Сам ведаешь: Святослав в великую силу тогда вошёл... Но то дела прошлые. Теперь иное. Помни о Господе, Изяславе. Молю тебя: иди с миром в Киев!

В словах Всеволода слышались волнение и горечь.

— Ну, пущай тако, княже, — утвердительно мотнул головой Изяслав. — Сяду я в Киеве. Но вот... Он указал на польское войско. — С ими как быти? Волыни жаждут ляхи.

— Заплатим Болеславу серебром, убедим не ходить к Киеву. А о Волыни сам промышляй. Это теперь твоя земля... брат, — добавил Всеволод и обвёл вокруг себя рукой.

Изяслав молча кивнул. Нахмуренное чело его понемногу разгладилось, по лицу пробежала мечтательная улыбка.

«Фу, слава Христу, вроде удалось». — Князь Хольти вытер со лба пот.

— Давай же обнимемся перед воинством в знак примирения. И да воцарятся мир и покой на Русской земле! — возгласил он.

Спрыгнув с коней, братья заключили друг друга в объятия.

В эти мгновения Всеволод не испытывал досады, что вынужден уступить, отдать власть другому, человеку, который, хоть и был ему братом, но всё-таки, положа руку на сердце, не имел с ним ничего общего, а был, по его мнению, жалок и ничтожен.

Радость, что сотворилось всё, как он и хотел, заслонила собой горечь вынужденного отступления, и он от души обнимал Изяслава, всего словно бы насквозь пропитанного каким-то чужим, нерусским духом.

Вдруг до слуха Всеволода донёсся непонятный гул. Подняв голову, он с тревогой огляделся по сторонам.

Люди Изяслава — дружинники, челядь — с ликованием выбежали навстречу Всеволодовой рати, понимая, что после долгих лет скитаний они наконец-то возвращаются к своим домам и семьям. Их радостно приветствовали столь же бурно выражающие свой восторг воины Всеволода. Прямо посреди поля они обнимали друг друга, целовали, жали руки, а Хомуня, невесть откуда раздобыв вино, подносил чару всем желающим.

Общее оживление охватило и Владимира, который поначалу с сомнением и недоверием взирал на радость ратников.

Сойдя с коня и сняв с головы булатный шелом, он со слабой улыбкой взглядывал вдаль, туда, где посреди поля Всеволод и Изяслав о чём-то мирно беседовали.

«Да, мудр отец. Сотворил-таки мир, уговорил», — думал молодой князь.

Но тотчас тревожным набатом ударила ему в голову иная мысль: «Что будет дальше? Как жить? Ведь Изяслав — он слаб, он слушает чужие недостойные советы. Верно, отыщутся такие, кто ввергнет меж ним и отцом меч. И тогда... Снова кровь, снова усобье. А может, обойдётся? Может, всё будет иначе? Не проникнуть в грядущее, не угадать. Всё бо в Руце Господней».

Владимир вздохнул и, как чёрных воронов, отогнал прочь тяжёлые думы.

Глава 88

РАДОСТЬ ГЕРТРУДЫ

Всеволод и Изяслав весь вечер ходили по лагерю между кострами, у которых шумно пировали воины. Уже ближе к ночи, усталые и довольные, они направили стопы в большой Изяславов шатёр и опустились на кошмы.

Великий князь с наслаждением вдыхал полной грудью и никак не мог надышаться воздухом Русской земли.

Благоухали травы, цветы, деревья, свежестью обдувал лицо льющийся с реки ветерок — запахи были совсем не те, что на чужбине, он соскучился по ним, по всему тому, что имел когда-то и что потерял. В глазах его уже давно исчез гнев, теплилась в них тихая, спокойная радость, а ещё благодарность — да, благодарность Всеволоду, который вернул ему всё это, вернул родину, вернул отчий стол, вернул этот так хорошо знакомый с детства аромат трав.

Они сидели в шатре, и Всеволод не решался пока начать разговор о державных делах. Вокруг мельтешили слуги, вбежала вдруг запыхавшаяся от волнения румяная Гертруда.

Малиновый плащ её развевался на ветру, под ним сверкало изумрудом долгое платье фландрского сукна; такого же цвета убрус, раскрашенный огненными петухами, покрывал голову под парчовой шапкой. Она вся цвела от неуёмной дикой радости.

— Это правда?! В самом деле?! Ты идёшь миром в Киев?! Я снова великая княгиня?! — Она без стеснения, смеясь бросилась Изяславу на шею.

Всеволод с любопытством, смешанным с удивлением и презрением, смотрел на веселье этой нисколько, казалось, не изменившейся за четыре года женщины.

«А говорила, будто ты иная, — с горькой усмешкой вспомнил он былое. — Да, власть — главное в жизни нашей. Всё остальное — сущие пустяки и мелочи. Никакая любовь не заглушила в душе Гертруды властолюбия. Изгнали Изяслава из Киева — и сколь, наверное, жалка была она! Куда только и девалась тогда вся эта её кажущаяся надменность и гордость! Вернули Изяславу великий стол — и сколь довольна она. Вот и выходит: спала с одним, а радуется другому. На что ей я — всё равно не возьму в жёны. А вот если бы Изяслав умер, Гертруда бы потеряла всё, что имела. Господи, что за мысли глупые в голове витают?! Я должен радоваться счастливому возвращению брата. Радоваться?!» — Вдруг Всеволод почувствовал, что то светлое чувство, которое испытал он, когда обнимал Изяслава посреди поля, схлынуло, улетучилось. Раздражение, злоба, досада наполнили его душу при виде Гертруды. И злая мысль уже вползла в мозг: «Ничего, придёт время, и... Об этом думать рано. Пока рано. Там будет видно». — Князь Хольти решительно остановил течение этой злой, коварной мысли.

А великая княгиня тем часом, будучи не в силах сдерживать свой восторг, аж мурлыкала от удовольствия и тёрлась о плечо Изяслава.

— Довольно, милая! Срамно пред людьми, пред челядью. После, после, — говорил, смущённо улыбаясь, Изяслав.

Гертруда наконец успокоилась. Она села рядом с князьями, серые её глаза зажглись лукавым, так хорошо знакомым Всеволоду огнём.

И вздрогнул внезапно Всеволод: вспомнил он таинственно исчезнувшего лекаря Якоба. Страх, нежданный страх поразил его в самое сердце, он несмело поднялся, приложил руку к груди, чуть склонил голову, извинился и сказал, что должен уйти. Нет, не мог он сейчас вот так спокойно сидеть и смотреть в эти лукавые серые глаза, в которых таилось преступление. Не соузниками, не родственниками, не друзьями были они с Гертрудой, но — сообщниками в грязном, богопротивном деле.

До глубокой ночи, стоя на коленях перед образами в своей походной веже, Всеволод истово молился, рыдал и клал поклоны.

Глава 89

ХЛОПОТЫ ГИДЫ

Из окна теремной башни молодая княгиня Гида увидела, как отряд оружных дружинников провёл вдоль улицы закованного в цепи Олега. Сверкали на июльском солнце острые копья. Воины были незнакомые, чужие.

«Люди Изяслава», — поняла Гида.

Олег держался спокойно, с гордым презрением в глазах смотрел он окрест. Шёл с непокрытой головой, шальной ветер развевал его пепельные волосы. Стражники грубыми толчками тупых концов копий ввели князя на Брячиславово подворье. До ушей Гиды донёсся скрип ворот и короткий властный приказ:

— В клеть коромольника! На хлеб и воду! Князь Изяслав велел: после разберёмся, как с им быть!

«Олег — он крёстный моего Гарольда! Близкий нашей семье человек! Надо выручить его из беды!» — простучала в голове Гиды мысль.

Она не мешкая метнулась в покои мужа. Но Владимира в хоромах не оказалось. Тогда поспешила она ко Всеволоду, думая у него обрести поддержку.

Князь Хольти лишь зло ухмыльнулся, выслушав взволнованную речь снохи.

— Крёстный, говоришь? Ну да, было такое! Только чем этот Олег помог мне и твоему супругу, княгиня? Почему не встал с нами заедино против Изяслава и ляхов? Предатель он, твой Олег!

Всеволод смотрел на белое полотняное платье молодой княгини, на её тонкий стан, перехваченный широким матерчатым поясом, на позолоченную диадему, надетую поверх белого же убруса, концы которого спускались на плечи и грудь, на алые сафьяновые сапожки, на колты, прикреплённые к головному убору. Вроде одета просто, а красиво, со вкусом. И говорит Гида по-русски уже хорошо, почти без акцента. И спорит, не боится.