Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 77)
— Ты, Ратша, цумной, що ль? Ну-ка, немедля отпусти гонча. Не ко времени нам со князем Владимиром ссориться. И молците! Князю Глебу не удумайте него про енто дело сболтнуть! Осерцает князь. Извини уж, добр молодечь. — Он взял за локоть и вывел Тальца из вежи. — И запомни на всяк слуцай. — Боярин перешёл на шёпот. — Выруцил тебя Славята, быль новогорочкой. Еже цего, не забудь князю свому обо мне шепнуть. В накладе не останесся.
Он лукаво подмигнул растерянному, ничего ещё не понимающему Тальцу и тихо рассмеялся.
...Утром, когда князь Глеб, привычно расправив плечи, вышел из своей вежи, ослепил его внезапно блеск ощетиненных копий. Глеб осоловело огляделся. Всюду были Мономаховы туровцы и переяславцы, своих он не видел.
Подъехал к недоумённому Глебу на гнедом жеребце князь Владимир. Строго и смело смотря ему прямо в глаза, объявил громко, так, чтобы все слышали:
— Отец твой, а мой дядя, князь Святослав, умер в Киеве месяца децемврия в двадцать седьмой день. Скорблю вместе с тобою, брат. Ныне по старшинству быть великим князем моему отцу, князю Всеволоду. И велел сказать князь великий Всеволод, чтоб не ходили мы на Корсунь, но возвращались на Русь. Ты, брате, иди в Новгород, мне же путь в Чернигов.
Помолчав немного, Мономах уже тише добавил:
— И не противься, брат. Себе токмо хуже содеешь.
Глеб, хмуро озираясь и багровея от гнева, ринул обратно в вежу. Выхватив из ножен меч, он взревел, как раненый тур.
Не об отце умершем в этот миг думалось ему, не о братьях родных, а о том, что власть и сила ускользают из его рук. И Переяславля, куда отец мыслил перевести его из Новгорода, не видать теперь Глебу, как своих ушей.
— Будь ты проклят! — прорычал Глеб, в ярости бросая меч и грозя кулаком в сторону входа, туда, где стоял только что ставший для него теперь лютым врагом двоюродный брат, князь Владимир Мономах.
Глава 86
ТРЕВОГИ И СОМНЕНИЯ
Порою кажется, что время сглаживает былое ожесточение, окрашивает сочными, свежими красками серые будни, расцвечивает жизнь всё новыми и новыми гранями, устраняет препятствия, превращает в тлен и делает смешными и ненужными вчерашние ссоры и свары. Но так только кажется.
...Вот вроде совсем недавно уселся Всеволод на «златой стол» в Киеве, а будто давно уже сидит здесь, в отцовых палатах, в сумрачной тишине читает грамоты, разбирает судебные тяжбы, выслушивает доклады тиунов.
Ввергла князя жизнь в свой нескончаемый бурлящий водоворот, разноличные мелкие дела и заботы обрушились ему на голову, подобно бешеному низвергающемуся откуда-то сверху могучему потоку.
С Глебом и прочими Святославичами на первых порах как будто уладилось миром — тихо сидели князья в своих волостях: Олег — во Владимире-Волынском, Глеб — в Новгороде, Роман — в приморской Тмутаракани. Не было известий и об Оде. Кажется, благополучно добралась она с маленьким сыном до родного своего Штадена.
В разгар зимних холодов внезапно напомнил о себе полоцкий князь Всеслав. Долго сидел хищник затаясь, копил силы, зализывал старые раны, а тут вдруг обнажил волчьи свои клыки, как снег на голову, налетел со своими дружинниками на смоленские земли, жёг, грабил, оставляя за собой лишь дымящиеся развалины. Владимир и Глеб ходили по следу Всеслава; в стужу, в мороз, загоняя коней, мчались через дебри и болота, прошли Полоцкую землю вдоль и поперёк, но всё было тщетно — проклятый волкодлак всякий раз ускользал, исчезал во мгле лесов, запутывая следы.
Ясно было здесь одно — за Всеславом стояла большая сила — полоцкое боярство, всю жизнь, ещё со времён Владимира Крестителя, норовящее откачнуть от Киева и от всей остальной Руси, а за боярами тянулись и купцы, и ремественный люд, и смерды. Полоцк был чужой землёй для Ярославова рода, там правили свои, иные князья, лишь на словах принимающие старшинство киевского владыки.
Всеволод понимал: чтобы усмирить Всеслава, надо взять копьём Полоцк. Но до этого пока не дошло, отвлекли новоиспечённого великого князя иные заботы.
В апреле, когда разлились на русских равнинах шумные реки и зазеленела на полях свежая вешняя трава, полетели в Киев, как вороны на чёрных крыльях, недобрые известия.
В Польше, в Кракове, снова объявился Изяслав. Смерть Святослава развязала жалкому изгнаннику руки.
За те четыре года, что прошли со времени его повторного бегства из Киева, изменилось многое. Всеволод все эти годы со тщанием следил, где, в каких землях обретается старший брат, с кем сговаривается, на что полагается.
Не получив поначалу желанной помощи в Польше, а вдобавок ограбленный жадными, спесивыми польскими боярами, Изяслав метнулся дальше на запад, в Германию, где попросил приюта у императора Генриха. Генрих принял бывшего киевского властителя ласково, обещал ему поддержку, говорил о том, что непременно вмешается в русские дела и заставит Святослава уступить. Но сам Генрих с трудом держался на престоле — бунтовала Саксония, многие герцоги и графы поднимали против императора мятеж, а за спинами их вырисовывалась мрачная фигура римского папы. Не до Изяслава было императору. Всё же он отправил в Киев посольство во главе с трирским пробстом Бурхардом. Но, как выяснилось вскоре, сей Бурхард приходился сводным братом княгине Оде, и не заступаться за Изяслава приезжал он, а искать союза со Святославом. Пожурил Бурхард Святослава за изгнание старшего и попрание ряда, но за словами его угадывалось совсем, совсем иное.
Изяслав в Германии, видно, понял это. Потому и не стал он ожидать обещанной Генрихом поддержки, а послал сыновей в Рим, к папе Григорию.
И вот Ярополк, наущённый своей матерью Гертрудой, со склонённой головой стоял перед римским первосвященником, лобызал его украшенные крестами башмаки и слушал, как тот говорил о Civitas Dei, Небесной Империи, которая превыше всего земного, превыше Civitas Mundi, империй земных. Он, папа, верховный наместник Господа на Земле, и в его власти ниспровергать и назначать королей и императоров, освобождать вассалов от клятв верности сюзерену, отпускать грехи. Русь должна стать возлюбленной дочерью римской Церкви.
Вот так: готовы были Изяслав и Ярополк продать Русь Риму, только бы вернуться, только бы воссесться на высокое место.
Дальше получилась нелепица: по грамоте папы выходило, что власть над Русью передал он не Изяславу вовсе, но Ярополку, ибо написано там было так:
«Григорий епископ, слуга слуг Божьих, Димитрию, Regi Russorum. и княгине, супруге его, желает здравия и посылает апостольское благословение. Сын ваш, посетив город апостольский, пришёл к нам и, желая из рук наших получить королевство в дар от святого Петра, выразил надлежащую верность тому же Петру, князю апостолов. Мы согласились с просьбами и обещаниями сына вашего, которые показались нам справедливыми как потому, что даны с вашего согласия, так и по искренности посетившего нас, и передали ему кормило правления вашим королевством от имени блаженного Петра — с тем намерением и пожеланием, дабы святой Пётр своим ходатайством перед Богом хранил вас и царство ваше и всё добро ваше и споспешествовал вам до конца жизни вашей в том, чтобы удержать царство ваше во всяческом мире, чести и славе. Всемогущий Бог да озарит сердца ваши и да приведёт вас от благ временных ко славе вечной.
Писано в Риме, 15 мая, Индикта XXIII».
Прочтя папскую грамоту, Изяслав впал в отчаяние. По всему видно было: обхитрили его, обошли. И кто! Собственная жена и родной сын!
На его счастье, Григорий направил ещё одну грамоту — в Польшу, к Болеславу. В ней он призывал польского князя выступить в поход на Русь и помочь Изяславу вернуть Киев, обещая взамен дать Болеславу давно выпрашиваемую им королевскую корону.
Болеслав долго отмалчивался, примериваясь и прикидывая. Он не спешил воевать с Русью, помня долгие переговоры в Сутейске. Но вот пришла весть о смерти Святослава — смерти, нужной, как оказалось, не одному только Всеволоду. Смерть эта решала многое. В июле Болеслав двинул войска на Волынь.
...С каждым днём, с каждым часом Всеволод всё более мрачнел и сутулился, втягивая голову в плечи. Перед тяжёлым выбором стоял князь Хольти, и никак он не мог найти правильный путь к спасению. Послал гонцов к Олегу и Глебу, получил в ответ их грамоты, сидел в палате, хмурил высокое чело, думал, кусал от негодования губы, молчал. Наконец, он вызвал из Чернигова сына.
Они сели друг против друга в том самом покое, где когда-то совсем юный, робкий Владимир выслушивал речи старших. Всеволод ровным, тихим голосом говорил:
— Рать у Болеслава сильна. Наша же дружина измотана походами и не так велика числом. Думал я, Святославичи помогут, да, видно, застил им разум дьявол. Вот, Влада, посмотри, что они пишут. Вот Олегова грамота. — Всеволод с хрустом развернул свиток и начал читать: — «Не дам те ратных, стрый. Самому надобны. Дашь Чернигов — тогда помогу». Торговаться вздумал, петух!
Князь Хольти с презрением сплюнул.
— Ну и лиходей! — процедил сквозь зубы возмущённый до глубины души Владимир. — Но может, в самом деле, уступить ему Чернигов? Я обратно в Смоленск отъеду. Ведь по ряду Ярославову их, Святославичей, черёд Черниговом володеть. Они по лествице родовой меня старше.
— Ты глупости не болтай! — одёрнул его Всеволод. — Нет, не бывать такому! И не вспоминай больше про лествицу, сын. Нельзя этим злодеям и дуракам ни в чём уступать! Иначе сам в дураки и злодеи попадёшь! Ну да и чёрт с ним, с Олегом! Себе хуже сделает, не нам. Глеб — тот опасней. Вон что писать осмелился: «Ты, стрый, мне отныне не господин. Новый Город издревле вольным градом был, таков он и поныне. Боле дани те не пришлю. И речи соромные бояр твоих терпеть не стану. Тому, коего ты прислал, остриг я бороду и повелел убираться восвояси. Тако и впредь будет. Ты сам по себе, а я сам по себе. На том слово моё крепко. Глеб».