Олег Воля – Парагвайский вариант. Часть 2 (страница 49)

— И кто?

— Пёс, — мечтательно произнёс Седой. — Хочу пса. Огромного, лохматого волкодава.

Он улыбнулся своим мыслям.

— Был у меня когда-то пёс. Рекс. Умный, зараза, был. Понимал всё без слов. Мы с ним и в огонь, и в воду… Вот хочу такого же. Чтобы друг был. Напарник.

Беркут, который наблюдал за спаррингом, покачал головой.

— Херня всё это, Седой.

— Почему? — набычился тот.

— Потому что ты путаешь работу и гражданку, — жёстко ответил Беркут. — Ты Рекса своего помнишь как друга. Как домашнего питомца, который тапки приносил. А тут война будет. Грязь, кровь, кишки… Ты его полюбишь. Привяжешься. А химера — это боевая единица. Она может погибнуть, прикрывая твою задницу. Или нам придётся отступать, бросив раненых. Ты сможешь бросить своего «Рекса», чтобы выполнить приказ? Нет. Ты вернёшься за ним и положишь и себя, и группу.

— Не брошу, — упрямо буркнул Седой.

— Вот именно. А ещё хуже — если он выйдет из-под контроля. Тварь есть тварь. Переклинит её в бою, начнёт своих жрать. И тебе придётся её валить. Своими руками. Сможешь выстрелить в «друга»?

Седой молчал, играя желваками.

— Ну, насчёт того, что выйдет из-под контроля, в этом я очень сомневаюсь, — вдруг подал голос Глазок.

Он сидел в кресле с книгой, но, как оказалось, внимательно слушал разговор.

— С чего такая уверенность? — спросил Беркут.

— А ты посмотри туда.

Глазок кивнул в дальний угол зала.

Все повернулись.

Там стоял Кузьмич — ветеран с протезом руки. Он держал в здоровой руке ярко-жёлтый теннисный мячик.

Напротив него, припав к полу всеми восемью лапами, замер тот самый гигантский паук, которого Виктор оставил им «для привыкания». Чёрный, мохнатый, с множеством глаз, он выглядел как ночной кошмар арахнофоба.

Кузьмич размахнулся и швырнул мячик в другой конец зала.

— Апорт!

Паук сорвался с места. Он не бежал — он тёк по паркету чёрной кляксой. Молниеносный рывок, прыжок — и вот он уже накрыл мячик лапами. Подхватил его жвалами, развернулся и, смешно перебирая лапками, помчался обратно.

Добежав до Кузьмича, он положил мячик у его ног и выжидающе замер, слегка подрагивая всем телом от нетерпения.

— Молодец, хороший мальчик! — Кузьмич наклонился и почесал паука между глаз.

Чудовище замерло, и, если бы пауки умели мурлыкать, он бы точно замурлыкал.

В зале повисла тишина. Ветераны смотрели на это представление с отвисшими челюстями.

— Я не знаю, как вы, мужики, — сказал Кузьмич, поднимая слюнявый мячик. — Но я себе уже выбрал. Я возьму его.

Паук, услышав эти слова, радостно подпрыгнул на месте, а потом вскарабкался Кузьмичу на плечо и потёрся головой о его щёку, едва не сбив с ног своей массой. Кузьмич погладил мохнатую спину.

— Кузьмич… — осторожно начал Костыль. — Ты же вроде… того. Пауков боялся до усрачки. У тебя же арахнофобия. Ты в казарме тапочком в сенокосцев кидался с воплями.

— Да, — кивнул Кузьмич, продолжая начёсывать монстра. — Я сам в шоке. Оказывается, они достаточно прикольные, когда ты знаешь, что тебе ничего не сделают.

— А ты откуда знаешь, что он тебе ничего не сделает? — прищурился Беркут. — Это хищник. Инстинкты. Сегодня он мячик носит, а завтра решит, что твоя голова вкуснее.

— Ну, наш начальник так сказал, — просто ответил Кузьмич. — Сказал: «Своих не тронет».

— Он много чего может сказать, — фыркнул Седой. — Слова — это ветер.

— Вы что, не видели, какие с ним химеры ходят? — возразил Кузьмич. — Псина и обезьяна эта… Они не просто дрессированные. Они… разумные и преданные. И этот такой же.

Он повернулся к пауку, который сидел у него на плече и перебирал лапками его волосы.

— Эй, дружище. Ты же мне ничего не сделаешь? Если нет, сделай сальто назад.

Ветераны скептически хмыкнули.

Паук спрыгнул на пол. Присел. А потом — херак! — подпрыгнул, скрутил в воздухе идеальное заднее сальто и мягко приземлился на все восемь лап.

— Охренеть… — выдохнул Шквал, выронив отвёртку.

— А в сражении он что-то сможет? — скептически спросил Беркут. — Сальто — это, конечно, красиво, но врага цирком не напугаешь.

Кузьмич усмехнулся.

— Покажи класс, малыш.

Паук мгновенно преобразился. Из подушечек его лап с металлическим щелчком выдвинулись острые, как бритвы, костяные шипы-присоски. Жвалы раздвинулись, и оттуда брызнула струя густой паутины, которая тут же затвердела на воздухе, превратившись в трос.

Он выстрелил паутиной в люстру, подтянулся, перелетел на стену, пробежал по потолку, спрыгнул на шкаф, попутно шинкуя воздух передними лапами так быстро, что они сливались в размытое пятно. Это был настоящий мохнатый ниндзя-убийца.

Закончив показательное выступление, паук спрыгнул обратно к ногам Кузьмича и снова принял вид безобидного домашнего питомца.

В зале воцарилось молчание.

— Ну что? — спросил Беркут, глядя на Кузьмича. — Всё ещё не боишься его?

— Нет, — твёрдо ответил тот. — Теперь это мой братан.

— Зато мы начали бояться, — честно признался Седой, косясь на мохнатое чудовище. — Если эта хрень ночью на грудь сядет, можно и заикой остаться.

— Нормальный он, — Кузьмич погладил паука по голове. — Свой в доску.

— Как, кстати, назовёшь его? — спросил Беркут. — «Смерть»? «Жнец»? «Чёрная Вдова»?

Кузьмич посмотрел на мохнатое пузо паука, потом на его блестящие глазки.

— Пузик! — с нежностью произнёс он.

Ветераны застонали. Кто-то хлопнул себя ладонью по лицу.

— Ну, капец, блин, — выдохнул Кабан. — С именами у тебя ещё хуже, чем с выбором питомцев. Пузик… Ты бы его ещё Бусей назвал… Убийца-ниндзя по имени Пузик! Враги умрут не от яда, а от смеха.

Паук, услышав своё имя, радостно застрекотал и снова полез обниматься.

— Отличное имя, — упрямо сказал Кузьмич. — Ему нравится.

И, глядя на то, как смертоносная машина убийства ластится к суровому ветерану, никто больше не решился спорить.

Дверь в мой кабинет распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли тараном.

— Вик! Там такое! Там это! Там просто вау! — Валерия влетела внутрь, задыхаясь от восторга и бега. Её глаза сияли, щёки раскраснелись. — Ты не поверишь, что там творится! Там люди…

Она запнулась на полуслове. Её взгляд метнулся к потолку, потом на меня, потом снова на потолок.

Я лежал на диване, закинув руки за голову, и меланхолично созерцал мишень для дартса, которую прикрепил к потолочной балке ещё утром.

В центре мишени, вибрируя от силы удара, торчала колибри.

— Стоп… — Валерия медленно опустила руки. — Вик, что ты делаешь?

Я потянулся к столику, взял ещё одну крохотную, переливающуюся изумрудом птичку. Взвесил её в руке, прицелился.