Олег Волховский – Зона свободы (Повесть о Мастере Юстесе) (страница 4)

Венедикт стоит у мольберта и напевает эту самую несообразность. Рядом на столике, вместе с красками, кистями и иным непонятным мне хламом стоят три пустых кофейных чашечки, и лежит обнаженный уполовиненный батон с боком, испачканным в зеленой краске, нож и отчаянно тающее масло на развернутой фольге.

— Доброе утро, госпожа! — сказал Венедикт и сдержанно поклонился.

Бухаться на колени, как перед Анджеем, не стал. Не своя же госпожа — просто абстрактная, и госпожа только потому, что знакомая господина.

— Я не помешала?

— Да нет. У меня тут как раз затык. Не идет что-то. Надо кофе выпить. Пойдемте!

Идет к двери, начисто забыв про грязные чашки, масло и хлеб.

— А это? — спросила я.

— Посуда? Да там еще есть.

Я вздохнула, поставила две чашки одну на другую и подхватила третью.

— Возьмите хоть остальное!

— Что вы! Что вы! — воскликнул Венедикт. — Ко мне нельзя на «вы»! Я же раб.

Вздохнула еще раз.

Хлеб, масло и нож он, однако, взял и, придя на кухню, кучей вывалил на стол. Я с отвращением посмотрела на зеленый бок батона.

— А еще хлеб есть?

Венедикт наморщил лоб. Мой вопрос для него явно слишком труден.

— А-а! — наконец сообразил он. — Можно в холодильнике посмотреть.

Посмотрели: там царит девственная чистота, нарушаемая только остатками вчерашнего торта, подобного одинокой горе посреди пустыни.

Я извлекла торт. Вздохнула в третий раз и отрезала от хлеба зеленую корку. Сделала бутерброды себе и Венедикту. Посуду мыть не стала (на что здесь, в конце концов, раб?). В витрине кухонного гарнитура обнаружилось еще полтора кофейных сервиза.

— Садись, Веня, — сказала я. — Кофе налить?

— Что вы, госпожа, я сам! А то, куда же это годится!

Я порадовалась тому, что у Веньки, наконец, проснулась рабская совесть и принялась за завтрак.

Кофе растворимый, но и я, честно говоря, нормального не варю. Хуже я переношу отсутствие молока. Ладно, и это переживем!

— Веня, а кем работает твой господин? — спрашиваю я.

— Я не могу сказать...

— Не знаешь?

Отводит глаза.

— Не могу сказать! Его работа связана со Свободными Зонами.

— Грабежом подрабатывает? Или убийствами по найму?

— Н-н-ет! Не думаю. Ему бы это не понравилось. Скорее наоборот.

— Жертвой? — улыбаюсь я. — И какой с этого доход?

— Нет, не жертвой! — смотрит умоляюще. — Поймите же, я не хочу потерять расположение господина оттого, что сболтнул лишнего!

— Ладно, — опечалилась я. — Все, тема закрыта.

Но любопытство мое только разгорелось. Я подумала, что лучший способ добиться чего-то от творческого человека — это похвалить его произведения.

— А в какой манере вы пишете? — поинтересовалась я.

Он дико обрадовался, что тема действительно сменилась, да еще в таком правильном направлении, и гордо заявил:

— У меня своя манера!

— Вы авангардист, сюрреалист, примитивист? Кто еще бывает?

— Еще бывает море-окиян! Пойдемте, сами увидите! Не мое дело меня классифицировать!

И он потащил меня в мастерскую.

Больше всего я боялась увидеть нечто написанное грязно-серыми красками и начисто лишенное энергетики. Но картины Венедикта не имеют ничего общего с этим убожеством, по недоразумению именуемым современным искусством. Он напоминает сразу четырех моих любимых художников: Босха, Ренуара, Ван Гога и Дали, но отличается, куда меньшим реализмом, чем любой из них. Его картины эротичны и вполне понятны. Они повествуют о связи боли, наслаждения и стремления к запредельному. Боль переплавляется в неземную радость и несется в высь к престолу Всевышнего. В этом драйв.

Еще какой! От Венькиных картин тащит.

— Здорово! — сказала я.

— Вам, правда, понравилось? Я, к сожалению, не имею права ими распоряжаться, но обязательно попрошу господина что-нибудь вам подарить.

— Ты никогда не жалел, что передал права?

— Нет, что вы! Я стал тем, что я есть, только после этого. Если бы я распоряжался своими картинами, я бы думал, как написать так, чтобы купили. А теперь меня господин кормит. И вроде пока голодом не морил. И никогда не наказывает, если вдруг новая картина не продается. Если чашку разбил — это сразу, а за неудачную работу — никогда. Хотя всегда скажет, если не нравится. У него отличный вкус. Говорит, надо бы тебя выпороть, но обойдемся, потому что тогда ты будешь бояться писать. Господин Лещинский замечательный!

Я отметила про себя, что наконец услышала фамилию моего нового знакомого.

Венедикт блаженно улыбнулся.

— А послезавтра у меня открытие персональной выставки!

Тут я поняла, что он у меня в руках, его надо поздравить и брать тепленьким — все расскажет.

Но ни поздравить, ни расспросить я не успела, потому что раздался звонок в дверь.

— Господин! — обрадовался Венька и поспешил к двери.

Я тоже вышла в коридор, надеясь, что это Анджей.

— Кто там? — спросил художник, прильнув к глазку.

— Это квартира Анджея Лещинского?

— Да. Но его нет дома.

— Читайте! — раздалось за дверью.

— Понятия не имею, что вы там показываете!

— Это Служба Охраны Свободы!

— Э-хе-хе, СОС и есть SOS, — вздохнул Венедикт и оглянулся на меня.

Я пожала плечами.

— Я здесь только гость.

— С нами гвардия Юстеса! — раздалось за дверью.

— Неужели вся? — усмехнулась я.

— Немедленно откройте! — орали СОСовцы.

Венька беспомощно смотрел на меня.