Олег Волховский – Царь нигилистов - 4 (страница 13)
Ландо свернуло на берег Большой Невки и остановилось у Второго военно-сухопутного госпиталя.
Это было длинное в основном трехэтажное здание с тремя четырехэтажными ризалитами, украшенными плоскими колоннами.
Пирогов встретил их у подъезда. Понятно, в сюртуке.
Рядом с них находились двое в генеральских мундирах и дама средних лет, похожая на монахиню: в белом платке, с бантом под подбородком, в длинном черном платье с пелериной и с большим крестом на груди.
А за спиной профессора толпилась сашина петергофская противотуберкулезная команда в полном составе.
Саша спрыгнул из ландо и обнял Пирогова.
– Папа́ рассказывал мне о вас много хорошего. Я даже не все знал.
Остальным присутствующим пожал руки.
Генералы оказались доктором медицины Иваном Семеновичем Щегловым, возглавлявшим госпиталь, и профессором Петром Александровичем Дубовицким, президентом медико-хирургической академии, а дама – главой Крестовоздвиженской общины сестер милосердия Екатериной Михайловной Бакуниной.
Операционная была похожа на университетскую аудиторию: ряды парт полукругом, поднимающиеся почти до потолка, большое окно, даже профессорская кафедра. Только вместо доски – операционный стол, точнее обычный деревянный, покрытый серой шерстяной тканью. На столе укрытой простыней юноша, почти мальчик, невысокий и худой. Он приглушенно стонал, на лбу выступили крупные капли пота.
Над больным – та самая бестеневая лампа, круглая, с несколькими стеклянными окошками, висящая прямо над столом на тяжелых цепях, как люстры в храме. Рядом со столом табуретки с кувшином, тазиком, платочками и хирургическими инструментами.
Все места заняты, только свободна самая нижняя парта. Так что его Петергофская лаборатория вынуждена пристроиться стоя, у стеночки.
Ни одного человека в маске, и все в сапогах прямо с улицы. В воздухе слабый запах табака. И тот специфический запах больницы, который дожил до двадцать первого века, даже в приличных местах: гноя, пота и лекарств.
– Вы чем-то обескуражены, Ваше Высочество? – тихо спросил Пирогов.
– Да, – почти шепотом ответил Саша. – Но давайте потом, Николай Иванович. Не хочу вам мешать.
И поклялся себе молчать, что бы ни произошло.
Его посадили на первую скамью, между Гогелем и госпожой Бакуниной.
– У вас, наверное, с собой стратегический запас нашатыря для меня, Екатерина Михайловна? – предположил Саша.
– Есть, – без обиняков ответила медсестра.
– Значит, не пропаду, – усмехнулся Саша. – А что с больным?
– Костоеда голени, – объяснила Бакунина.
Это слово Саша неоднократно видел в проштудированном накануне произведении Николая Ивановича «Отчёт о путешествии по Кавказу».
– А что это такое, Екатерина Михайловна?
Саша достал блокнотик с карандашом и приготовился записывать.
– Гнойное воспаление кости, – пояснила медсестра.
Саша даже не слышал о таком и в очередной раз пожалел, что не врач. В его распоряжении были только смутные воспоминания из школьной анатомии, собственные больничные впечатления и общая эрудиция.
Записал. Прибавил «костный туберкулез». И поставил вопросик.
Поймал на себе удивленный взгляд Бакуниной.
– Извините, я случайно увидела, – сказала она.
– Это не государственная тайна, – улыбнулся Саша. – Наоборот, смотрите. И говорите, если я уж полный бред пишу.
– У него действительно туберкулезная костоеда, – сказала Екатерина Михайловна. – Вы угадали.
– Я просто другой не знаю.
– Бывает и обычная. Туберкулезная чаще у детей.
– Он мне кажется почти ребенком.
– Девятнадцать лет. Мастеровой. Просто истощен.
Саша перевернул страницу и написал: «Замечания».
А дальше в столбик:
– Зрители? – удивилась Бакунина.
– Да, – кивнул Саша. – Я потом объясню.
Тем временем Пирогов снял сюртук, завернул выше локтя широкие рукава рубахи и надел коричневый кожаный фартук.
Доктор Щеглов Иван Семенович последовал его примеру, и его мундир действительного статского советника с двумя сияющими звездами на погонах занял место на вешалке рядом с потертым сюртуком тайного советника Пирогова.
Иван Семенович встал за хирургическим столом и взял больного за запястье.
А Саша продолжил свой список:
Пирогов кивнул Андрееву из Сашиной лаборатории, и тот не то что пошел, а просто побежал к знаменитому хирургу, на ходу снимая мундир выпускника медико-хирургической Академии.
Николай Иванович улыбнулся. Андреев засучил рукава.
Пирогов указал ему взглядом на место у больного в головах, подошел к кафедре и объявил:
– Дамы и господа, у нас сегодня ампутация голени, пораженной туберкулезной костоедой.
Переместился к столу, взял с табуретки маленькую губку, накапал на неё некоего вещества из пузырька и поднес на некотором расстоянии к лицу больного.
Больной побледнел, дыхание стало едва заметным, так что грудь почти не поднималась под простыней, зато послышались хрипы.
Пирогов свернул из платка воронку, положил в неё губку и передал Андрееву, а тот поместил её вертикально у рта больного.
Николай Иванович кивнул.
Откинул простыню с ног больного.
Щеглов поднял глаза и посмотрел обеспокоенно. Бакунина насторожилась.
– Продолжаем, – сказал Пирогов.
Взял нож с подноса на табуретке. Узкий и большой, так что язык не поворачивался назвать его «скальпелем».
Сделал надрез. Кровь брызнула и растеклась пятном по простыне.
Бросил нож на тот же поднос.
Взял пилу, довольно тонкую, с черной рукояткой и винтом. Для регулировки длины что ли?