Олег Волховский – Царь нигилистов - 4 (страница 15)

– Есть сомнения в авторстве?

– Вы посмотрите на себя в зеркало.

Саша усмехнулся.

– Оно мне ещё льстит.

– Кузен очень болен… – проговорила Екатерина Михайловна.

– Это совершенно неважно, – сказал Саша. – Левый анархизм никогда не был мне близок, но у вашего брата есть блестящие мысли. Конечно, попрошу. Ничего не могу обещать, но попробую. Тем более что вины я за ним не вижу вообще никакой, по крайней мере, судя по тому, что вы мне рассказали.

Ординаторская оказалась небольшой комнатой с высоким окном, поясным портретом папа́ в овальной деревянной раме, настенными часами и накрытым на несколько персон столом, явно сервированным под лозунгом: все самое лучшее для дорогого гостя. Супница, салатница, тарелки тонкого фарфора, хрустальные бокалы, бутылки вина и пара кувшинов на темно-зеленой скатерти. После таких обедов всегда кажется, что чего-то не увидел, точнее, тебе не показали.

По левую руку от Саши снова оказалась Бакунина, по правую – Гогель, а напротив Пирогов между Щегловым и Дубовицким.

Саша поискал глазами, куда бы втиснуть альбом с заметками. Нашел, хотя пришлось отодвинуть вазу с фруктами и бокал.

Щеглов вопросительно взглянул на Гогеля и указал глазами на бутылку.

– Нет, – сказал Григорий Федорович.

– Я совершенно солидарен с моим гувернером, – согласился Саша. – Если в кувшинах квас, то это для меня. Я сюда не пьянствовать пришёл. Григорий Федорович, положите мне салатика, пожалуйста. Салатик – это прекрасно.

Гогель с готовностью исполнил просьбу и бухнул на тарелку здоровый половник заправленного сметаной салата, а квас налил лично доктор Щеглов, хотя после его участия в операции, это действие казалось Саше несколько сомнительным.

При этом слуги в комнате присутствовали. В количестве двух штук.

– Обсудим наши дела? – спросил Саша.

– Да, Ваше Высочество, – сказал Пирогов. – Что вы заметили?

– Все, что я сейчас скажу исходит из теории болезнетворных микробов, – начал Саша.

– Вы действительно запретили своим врачам произносить слово «миазмы», Ваше Высочество? – поинтересовался Щеглов.

– Да, – кивнул Саша.

– Точно! – усмехнулся Андреев.

– Это конечно противоречит принципу свободы слова, – признался Саша, – но в своё оправдание могу сказать, что в Сибирь я за это не ссылаю. Если человек является сторонником миазмической теории, он может найти себе какую-нибудь другую лабораторию. А мне нужны люди убежденные.

– Можно? – спросил Пирогов, указывая взглядом на альбом.

– Да, – кивнул Саша. – Я помню, что там написано.

– Что не так со зрителями? – поинтересовался Николай Иванович.

– Их не должно быть. В крайнем случае, за стеклом. В воздухе, который выдыхает даже здоровый человек, миллионы микробов, которые представляют опасность для открытых ран больного.

– А как же нам учить оперировать? – спросил профессор Дубовицкий.

– Я же сказал: стекло. А в операционной должно быть всё стерильно.

– То есть освобождено от микробов, – перевел Пирогов.

– Совершенно точно, – согласился Саша.

– «Сапоги», – прочитал Николай Иванович. – Я, кажется понял. Их не должно быть, да?

– Конечно, потому что с улицы можно принести целый зверинец: там и навоз, и грязь, и помои, и земля. И чего там только нет!

– Босиком? – поинтересовался Дубовицкий.

– В этом есть своя правда, – сказал Саша. – На востоке никогда не заходят в уличной обуви ни в дом, ни в храм. Но можно и просто поменять обувь или надеть на нее стерильные чехлы из резины или ткани.

– Маски? – прочитал доктор Щеглов, подсмотрев в альбом к Пирогову.

– Можно сделать из марли, чтобы закрывали нос и рот, – объяснил Саша. – Это для хирургов и их ассистентов, которых нельзя отгородить стеклом.

– Понятно, – кивнул Дубовицкий и, кажется, подавил смешок.

Зато Пирогов был совершенно серьёзен.

– Что плохого в шерстяной простыне? – спросил он.

– Все впитывает, – пояснил Саша. – Впрочем, если вы их кипятите, то ничего. А лучше выбросить. Плохо, что серая. Грязь не видна.

– Признаться, я считал достоинством то, что она все впитывает, – заметил Пирогов.

– Микробы будут размножаться, Николай Иванович. Они же живые.

– «Обычная одежда» понятно, – проговорил Пирогов. – А какая должна быть?

– Белые хлопчатобумажные халаты. По крайней мере, светлых тонов. И после каждой операции их надо кипятить. Или выбрасывать.

– Дорого нам это обойдется, – заметил Дубовицкий.

– Не так дорого, как человеческие жизни, – возразил Саша.

– Голые руки мы уже обсуждали, – сказал Пирогов. – Великий князь – последователь доктора Земмельвейса и считает, что руки нужно мыть хлорной известью. Поэтому должны быть резиновые перчатки, чтобы не испортить кожу. Только их нет.

– Буду думать, – пообещал Саша.

– Кожаный фартук тоже покрыт микробами? – спросил Дубовицкий.

– Конечно, – кивнул Саша, полностью проигнорировав иронию.

– Вымачивать в хлорной извести? – поинтересовался Щеглов.

– Возможно, это поможет, – предположил Саша, – но я больше верю в белые халаты.

– Дезинфекция кожи, – прочитал Пирогов. – Кожи больного?

– Да, – согласился Саша.

– Хлорной известью? – спросил Щеглов.

– Может быть, хватит и 95-процентного спирта, – сказал Саша. – Надо экспериментировать.

– С подносом понятно, – сказал Пирогов. – Хотя кажется излишним. Это один и тот же больной.

– Может быть, – согласился Саша. – Но есть человеческий фактор. Кто-нибудь забудет и использует инструменты по второму разу.

– А что не так с нитью? – спросил Николай Иванович.

– Во-первых, она должна быть стерильной, – сказал Саша, – во-вторых, вы откусили её зубами.

– А как? – спросил Щеглов.

– Стерильными ножницами, – пояснил Саша.

– «Рубашка», – прочитал Пирогов.

– Мне она не кажется необходимой во время операции, – сказал Саша. – К тому же это вещь больного, и она нестерильная.

– «Электричество», – озвучил Николай Иванович. – А! Я слышал об этих экспериментах.

– Значит, не я один додумался, что сердце – это мышца, а значит принципиально от лягушачьей лапки не отличается, – улыбнулся Саша.