Олег Волховский – Царь нигилистов - 3 (страница 5)

– Вы сторонник конституции? – тихо спросил Толстой.

– Да, – кивнул Саша. – Зачем шепотом? Думаете, папа́ этого не знает?

– Саша везде говорит примерно одно и то же, – заметил Никса, – и папа́, и мне, и на четвергах у Елены Павловны. Так что ни для кого ни секрет. Герцен уже написал.

– Да! Неужели «Колокол» не читаете? – удивился Саша.

– Там не было слова «конституция», – заметил Толстой.

– Конституция – не панацея, – сказал Саша. – Любую конституцию можно извратить так, что от ее ничего не останется, а можно вообще на нее наплевать и стать тираном, ничего в ней не меняя. Кстати, и выборы не панацея. Мне всегда было обидно за князя Пожарского, героя, который собрал ополчение вместе с Мининым, освободил страну от поляков, а потом вложил большие деньги в избирательную кампанию и проиграл Михаилу Романову – отроку без всяких заслуг.

– Нашему предку проиграл, – заметил Никса.

– Я помню и не оспариваю результатов выборов, – сказал Саша. – Но как так? Чем был плох Пожарский? Между прочим, Рюрикович.

– Пожарского боялись, – сказал Алексей Константинович.

– Как слишком сильного? – спросил Саша.

– Не только, еще как слишком честного: он не был замешан ни в сотрудничестве с самозванцами, ни в сотрудничестве с поляками.

– И избрали компромиссную фигуру.

– Не совсем, – сказал Толстой. – Тогда избирали не личность за ее заслуги, а род за заслуги рода. Романовых любили, и они были в родстве и с Иоанном Васильевичем через его первую жену Анастасию, и с Федором Иоанновичем. А про 20 тысяч рублей, которые потратил Пожарский для того, чтобы стать царем, видимо, клевета. Сам он вообще не выдвигал свою кандидатуру.

– Алексей Константинович! – сказал Саша. – Давайте вы нам будете русскую историю преподавать, а то у нас с Володей ее отменили.

– Спасибо, – улыбнулся Толстой. – Но я никогда не пробовал себя в роли преподавателя, и сейчас служба отнимает много времени, и я еще пытаюсь писать.

– Как ваш «Князь Серебряный»? – спросил Саша.

Толстой посмотрел удивленно.

– Откуда вы знаете? – спросил он.

– Мне говорили, что вы пишете исторический роман из эпохи Ивана Грозного, – улыбнулся Саша. – И где-то я слышал, что он называется «Князь Серебряный». Это не так?

– Я еще не решил, – сказал Толстой. – Но… возможно…

– В любом случае претендую на томик с подписью, как только выйдет, – сказал Саша. – Как бы ни назывался. Когда ждать?

– Года через два-три… наверное…

– Не тратьте время на службу, – сказал Саша. – Вы – большой писатель. О том, что вы были когда-то флигель-адъютантом, лет через сто вспомнят одни историки литературы. А Козьму Пруткова и «Князя Серебряного» будут читать многие.

– Государь меня не отпускает, – пожаловался Толстой.

– Папа́ не понимает, что такое четвертая власть, – пожал плечами Саша. – Даже великие люди – всего лишь дети своего времени.

– Четвертая власть? – переспросил Никса. – Это что-то новое. Ты раньше об этом не говорил.

– Не успел, – сказал Саша. – Три первые власти – это законодательная, исполнительная и судебная. Четвертая власть – это пресса. Именно журналисты в свободных странах – властители дум. Но в условиях цензуры эту роль принимает на себя литература и литературная критика. Ну, где это видано на Западе, чтобы за посещение литературных вечеров по пятницам кто-то на каторгу загремел?

– Петрашевцев обвиняли не только в чтении письма Белинского, – заметил Толстой.

– Я знаю, – сказал Саша. – Давно мечтаю посмотреть материалы дела, доходили до меня слухи, что там есть признаки фабрикации. Как только прочитаю две сумки книг, которые сегодня набрал в библиотеке Александровского дворца, обязательно попрошу папа́.

– Все, что вы говорите, очень лестно, – заметила Софья Андреевна Миллер. – Но Иван Тургенев сильнее, как писатель.

– Все-таки меня поражает, насколько женщины, даже умные, могут не понимать, кто рядом с ними, – сказал Саша. – И сказать будущему классику какую-нибудь гадость, например: «Ну, ты же не Достоевский»!

– Достоевский? – переспросила госпожа Миллер. – Осужденный по делу Петрашевцев? Он известен пока только романом «Бедные люди» и повестью «Белые ночи». Или вы кого-то другого имели в виду?

– Именно его. И он, насколько я знаю, прощен.

– Будущий классик? – спросила Софья Андреевна.

– Никаких сомнений, – сказал Саша.

– И Толстой? – усмехнулась Миллер.

– Конечно, – кивнул Саша. – А что касается Тургенева. Он мне подарил «Записки охотника» с подписью. Они у меня полежали некоторое время на столе, потом, когда меня окончательно заела совесть, я их перечитал. Написано, конечно, замечательно. Проходить в школе его, конечно, будут. Но эти описания погоды на три страницы! На три страницы, господа! Для меня это слишком медленно. Не пройдет и полвека, как читатели с трудом смогут выносить описания не то, что на три страницы, а на один абзац. И школьники будущего будут так же проклинать Тургенева, как они сейчас Вергилия проклинают.

– Вы там больше ничего не увидели, кроме длинных описаний, Ваше Высочество? – поинтересовалась Софья Андреевна.

– Увидел, – улыбнулся Саша. – Алексей Константинович, вы с Иваном Сергеевичем, говорят, лично знакомы. Его «Записки охотника» – это сознательный оммаж Радищеву?

Граф слегка побледнел.

– А ведь действительно, – проговорил Никса. – Я не замечал раньше.

– Вы имеете в виду «Путешествие из Петербурга в Москву»? – спросил Толстой.

– Конечно, – кивнул Саша. – Вам нечего бояться, граф. И там, и там герой путешествует: у Радищева из Петербурга в Москву, у Тургенева как охотник по лесам, полям и поместьям. И там, и там одна из главных тем: крепостное право. Но Радищев больше отвлекается на прочую социальную критику и политологию, а Иван Сергеевич на человеческие взаимоотношения и описания природы.

– Вряд ли, – сказал граф. – Тургенев целое лето охотился, а потом журнал «Современник» попросил его заполнить раздел «Смесь», где и были напечатаны рассказы из «Записок охотника».

– Ну, возможно, совпадение, – сказал Саша. – А текст «Путешествия» ему был известен?

– Мне бы не хотелось отвечать на этот вопрос, – признался граф.

– Конечно, конечно, – кивнул Саша. – Я понимаю. Думаю, к книге Тургенева начнут терять интерес, как только отменят крепостное право, потому что большая часть описанных ситуаций станет невозможна. А ваш «Князь Серебряный» еще долго проживет, Алексей Константинович, потому что тираны у власти никуда не денутся. И его будут читать и через сотню лет по своей воле, а не потому что учитель заставил. Так что пишите, и не тратьте время на придворную службу. Литература и есть ваша служба.

– Спасибо, – улыбнулся Толстой.

– Алексей Константинович, извините, а среди ваших родственников Перовских нет дамы по имени Софья? – спросил Саша.

Глава 3

– Есть Софья, – сказал Толстой. – Тетя Софи, сестра моей матушки.

– Княгиня Львова? – уточнил Саша.

– Да. Между прочим, вдова того самого князя Львова, который, будучи цензором, разрешил публикацию «Записок охотника» и был уволен.

– Боже мой! – поразился Саша. – Их хотели запретить?

– Да, – кивнул граф. – Вы же сами прекрасно находите параллели, Ваше Высочество.

– Тургенев сильнее Радищева как писатель, но много умереннее. И более полувека спустя. Было бы что запрещать!

Граф пожал плечами.

– При всем моем уважении к дедушке, он иногда бывал не прав, – заметил Саша. – И при всем моем уважении к княгине Львовой – это не та Софья. Есть еще? Помоложе.

– Зачем вам? – спросила госпожа Миллер.

– Я где-то слышал это имя, – объяснил Саша. – Хочу понять, правильно ли запомнил.

Толстой задумался.

– У меня был дядя Николай, он умер в прошлом году. А у него сын Лев, мой двоюродный брат. И у него есть маленькая дочка Соня. Моя двоюродная племянница. Но ей только пять лет.

– Софья Львовна Перовская, – проговорил Саша.

– Вы ее искали? – спросила Софи.

– Возможно, – кивнул Саша. – Алексей Константинович, можете мне о вашем кузене поподробнее рассказать?