Олег Волховский – Царь нигилистов - 3 (страница 7)

– А что за новелла про дьявола и ад? – спросил по дороге Никса.

– Мастрид, – сказал Саша. – После Рабле прочитаешь. На французском наверняка есть.

Вернувшись к себе, Саша принялся за дневник и описал там встречу с Алексеем Толстым, правда, опустив некоторые детали, и записал, все, что узнал про род Перовских.

– В дневнике этому не место, Александр Александрович, – заметил Гогель.

– Зато не потеряется, – сказал Саша. – Бывают же лирические отступления! Зато запись длинная.

– Хорошо, – смирился Григорий Федорович. – Пусть так.

– Что вы еще можете о них рассказать?

– Старший из Перовских Николай был Таврическим губернатором, – сказал Гогель.

– Это отец Льва? – спросил Саша.

– Да, – кивнул гувернер.

«И дед нашей Софьи Львовны», – отметил про себя Саша.

– Младший брат Николая и Алексея – Лев был министром внутренних дел, – продолжил Гогель.

– Это другой Лев Перовский? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Гогель. – Лев Алексеевич – дядя Льва Николаевича.

Саша записал и начал рисовать родословное древо.

– А другой брат Василий был Оренбургским и Самарским генерал-губернатором, – продолжил Григорий Федорович. – Младший из братьев Борис Алексеевич – граф, генерал-майор и член свиты государя.

– Странно, что мы еще не пересекались, – заметил Саша.

– Пересекались, – сказал Гогель, – вы просто не помните.

Да, для Перовских стоило завести отдельный журнал. Точнее досье. И заносить туда все касающиеся их новости. В том числе про девочку Соню.

Та Софья Перовская или не та?

– Для тринадцати лет начитанность просто феноменальная, – заметил граф, вернувшись в свой китайский домик.

– Фееричная, – усмехнулась Софи, – и резонёрство – тоже.

– Ты слишком строга к нему, – возразил Алексей Константинович. – Это не резонерство – это независимость суждений.

– Скорее необоснованность, чем независимость.

– Смелость, – уточнил граф.

– Наглость, – сказала она. – Подросток, который судит о «Божественной комедии».

– Подросток, который ее читал.

– Только «Ад».

– Не требуй слишком многого! И не морализаторство у него, а политическая программа.

– Понимаю тебя! – усмехнулась Софи. – Трудно быть объективным по отношению к человеку, который только что в глаза назвал тебя классиком. Через сто лет тебя будут читать, Толстой!

– Почему ты считаешь, что нет?

– Потому что есть Тургенев, Достоевский и твой троюродный брат Лев!

– Вот уж кто резонёр, – сказал граф.

– В «Севастопольских рассказах»? Преувеличиваешь.

– Зато «Юность», – сказал Алексей Константинович.

Молодой талантливый автор Лев Николаевич Толстой, кроме «Севастопольских рассказов» успел опубликовать только трилогию «Детство», «Отрочество» и «Юность», но уже удостоился восхищенных отзывов критиков.

Граф вздохнул и отвернулся к окну. Там уже царила ночная тьма, и только желтый березовый лист прилип к стеклу с той стороны, словно кусочек янтаря.

Про великого князя Александра Александровича много слухов ходило. Все сразу обратили внимание, что его болезнь совпала со спиритическим сеансом в Большом Петергофском дворце. А потом все заметили, как резко изменился этот мальчик после болезни. Так что версия о том, что в нем воплотился покойный государь Николай Павлович, которого тогда вызывали, появилась почти сразу.

В пользу этой теории говорила патологическая ненависть юного великого князя к курению, страсть к изобретательству и способности к математике. Либеральные взгляды объяснялись очень просто: Николай Павлович понял ошибки своей политики, которые привели страну к поражению в Крымской войне, и вернулся на землю, чтобы их исправить.

Святой Петр самоубийцу в рай не пустил, а ада, по мнению сторонников этой версии, Николай Павлович тоже не заслуживал – вот и вынужден был скитаться между небом и преисподней, пока не смог удержаться на земле в теле собственного внука.

Впрочем, многочисленных ненавистников покойного государя эта версия никак устроить не могла, зато либерализм Александра Александровича приводил в экстаз. И тут им на помощь пришел лондонский изгнанник. Материалист Герцен ни в какой спиритизм не верил и кинул свою версию исключительно, чтобы поиздеваться. Ну, да! Дух Петра Великого тоже вызывали. Почему собственно Николая Павловича, а не самого Петра Алексеевича?

На Петра принц походил своим вызывающим демократизмом. Впрочем, и Николай Павлович любил с народом обниматься. Если конечно народ его поддерживал.

Все помнили историю про то, как он читал свой манифест в тот самый день 14 декабря 25 года на Дворцовой площади. Его окружила толпа, два георгиевских кавалера предложили себя в телохранители, подошел верный батальон Преображенского полка.

«Ребята! – обратился император к собравшимся. – Не могу поцеловать вас всех, но – вот за всех!»

Заключил в объятия первого подвернувшегося под руку мещанина Луку Чеснокова и расцеловал его. А потом народ передавал друг другу царский поцелуй, словно в середине декабря наступила Пасха.

Можно представить себе в этой роли юного князя Александра Александровича? Можно! Еще как можно!

Только «мы Вольтеров в тюрьму не сажаем» очень на его деда не похоже. Впрочем, не похоже на Николая семи последних мрачных лет России. А юный великий князь Николай Павлович вел себя совсем иначе. И вполне мог приютить у себя в Инженерном училище какого-нибудь опального либерального профессора, изгнанного из университета. Да еще благодарить гонителя за хорошего преподавателя, который теперь все время может посвятить подведомственному Николаю Павловичу заведению.

Можно представить в этой роли Александра Александровича? Еще как!

На Петра было похоже безудержное реформаторство этого мальчика: и борьба с «ятем», и проект патентного бюро. Но и все реформаторство было пока в духе Николая Павловича: покойный государь и писал без «ятей», и пулю Минье усовершенствовал.

Так что, если уж верить в переселение душ, граф больше склонялся к версии про Николая Павловича. Даже, если это кому-то не по сердцу!

– Толстой, а ты заметил, какой у него был взгляд, когда он произнес это имя: Софья Перовская? – спросила Софи.

– Честно говоря, нет, – удивился граф.

– Писатель должен быть наблюдательнее, – заметила она. – Холодный стальной взгляд, как у его деда! И, когда он узнал, сколько ей лет – ничего не изменилось! Он сумасшедший. Наверняка считает, что духи нашептали ему это имя. Да он готов был убить ее. Пятилетнего ребенка!

– Тебе показалось, – сказал Алексей Константинович. – Александр Александрович – очень добрый мальчик: Дурову обещал помочь, не принимает смертной казни, избавил какого-то кадета от порки в летнем лагере, привязан к брату.

– К нему Балинского приглашали в июле.

– Частичная потеря памяти, – объяснил граф. – Я видел сумасшедших, Софи, здесь совсем не то.

– Федотова ты имеешь в виду?

Это случилось несколько лет назад. Художник и друг Толстого Павел Андреевич Федотов стал исчезать из дома, пока не исчез окончательно. Его обнаружили в Царском Селе, где он делал в магазинах необъяснимые покупки и вообще сорил деньгами направо и налево. А на съемной квартире купил себе гроб и спал в нем.

Наконец друзья нашли его в частной лечебнице для душевнобольных в ужасающем состоянии. Его держали связанным в чулане под лестницей, с одетыми в кожаные мешки руками. Он был в больничном халате, бос, обрит наголо. Граф не мог забыть его страшные горящие глаза, безумный свирепый взгляд, крики и непрерывную площадную брань.

Друзья были потрясены.

Они сделали совместный рисунок, изображающий Федотова в этом состоянии, и везде показывали его, надеясь на помощь. Дело сдвинулось с места, когда рисунок увидел Александр Николаевич, тогда еще цесаревич. Он пришел в ужас, и бывшего художника поместили в казенную клинику, где условия были лучше, и которая находилась под покровительством наследника.

Федотов несколько пришел в себя, даже вернулся к занятиям живописью, но выздороветь так и не смог.

Государь Александр Николаевич тоже видел сумасшедших. Да, летом заволновался, вызвал к сыну знаменитого психиатра, но сейчас выглядел совершенно спокойным.

– Да, Федотова. Александр Александрович слишком сдержан для сумасшедшего, Софи, – заметил граф. – И слишком умен.

– С безумцами это бывает, Толстой, – хмыкнула она. – В том, что тебе надо уходить со службы, он совершенно прав.