Олег Волховский – Царь нигилистов - 3 (страница 4)

– А название не помните?

Рихтер помотал головой.

– Ладно, я сам у него спрошу, – пообещал Саша.

– А еще Алексей Константинович увлекается спиритизмом, – сказал Никса.

– О! – усмехнулся Саша. – Буду знать.

– А воспитывал графа его дядя Алексей Алексеевич Перовский, писавший под псевдонимом «Антоний Погорельский», – добавил Рихтер. – Может быть, помните сказку «Черная курица, или Подземные жители»?

– Конечно, – кивнул Саша. – Про мальчика, который ничего не учил, но все знал.

Сказка неожиданно показалась актуальной.

– Погорельский написал эту сказку для племянника, – продолжил Оттон Борисович. – Говорят, что в детстве у Алексея Константиновича была уникальная память.

– Эйдетик? – спросил Саша.

– Что? – удивился Никса.

– Это не от слова «эйдос»? – предположил Рихтер. – «Образ»?

– Конечно, – сказал Саша. – Никса, учи греческий. Эйдетик словно фотографирует действительность и создает ее образ в памяти.

– Вот, например, Сашка, – заметил Никса, – который никогда не учил греческий, но знает.

– А кто такая Софи? – поспешил Саша перевести разговор на другую тему.

– Миллер Софья Андреевна, – сказал Рихтер. – Урожденная Бахметева. Они с графом…

– Живут вместе, – закончил Саша за замешкавшегося Оттона Борисовича.

Судя по всему, Алексей Константинович свято чтил традиции предков.

– А Миллер по мужу? – спросил Саша.

– Да, – кивнул Рихтер.

– А он жив? – спросил Саша.

– Да, но не дает ей развода.

– Мне она не показалась особенно красивой, – заметил Саша.

– Зато очень обаятельна и знает четырнадцать языков, – сказал гувернер.

– О Боже! – изумился Саша. – Клеопатра! Мне с моим плохим французским и никаким немецким остается только посыпать голову пеплом.

Граф уже вышел их встречать и ждал у входа в свой маленький китайский домик.

А Саша думал о его родственниках Перовских. Те или не те?

Они расселись за столом. Софья Андреевна разливала чай.

На прекрасную свинарку госпожа Миллер походила меньше всего: и не прекрасная, и не свинарка.

На столе присутствовало варенье, конфеты, мармелад и коломенская пастила.

– Мой брат ваш большой поклонник, граф, – начал Никса.

– Да! – кивнул Саша, утаскивая пастилу, которая восхитительно пахла яблоками. – «Многие люди подобны колбасам, чем их начинят, то и носят в себе» – это гениально. Это все, что нужно знать о государственной пропаганде.

Толстой счастливо заулыбался.

– Вы читаете наши журналы? – спросил он.

– Иногда, – сказал Саша. – Козьму Пруткова читал конечно. И некоторые ваши стихи мне очень нравятся. «Василий Шибанов» в первую очередь.

И тут Саша понял, что не успел спросить у Никсы с Рихтером, опубликовано это стихотворение или до сих пор ходит в списках.

Но Толстой был доволен.

– Только там концовка слишком однозначная, – заметил Саша. – Верность Василия Шибанова прекрасна, но и роль Курбского в истории к измене не сводится. Он же не просто так в Литву сбежал. Если полководцу грозит казнь за военные поражения, от него трудно ждать преданности. Не справился? Сними, поставь другого. В конце концов, это не только его вина, это твоя ошибка. Кто людей подбирает?

– Покойный государь тоже так считал, – задумчиво проговорил Толстой.

– Не сомневаюсь, – сказал Саша. – Чем больше узнаю о дедушке, тем больше его уважаю. Казнить за неудачи – это форма самооправдания: я всегда прав, а они – изменники.

– Иоанн Васильевич считал, что поражение под Невелем – следствие сговора с врагом, – заметил граф. – У Курбского был численный перевес почти в четыре раза.

– Зависит от того, кто был в обороне, – сказал Саша. – И от рельефа. Так что всякое могло быть. Виновен Курбский или нет, но это первый русский либерал, первый человек, который заговорил о гражданских правах. Мое любимое: «Почто затворил свое царство, аки твердыню адову».

– «Почто, царь, отнял у князей святое право отъезда вольного и царство русское затворил, аки адову твердыню…», – уточнил Толстой.

– Я по памяти цитирую, – признался Саша.

– Вы читали переписку Грозного с Курбским, Ваше Императорское Высочество? – спросил граф.

– Конечно! – сказал Саша. – Как это можно не читать? Это же абсолютный мастрид!

– Саша очень любит англицизмы, – заметил Никса.

– Мы поняли, – кивнул Алексей Константинович. – Между прочим, в последние годы царствования вашего дедушки, тоже было сложно выехать.

– Хорошо, что вы об этом сказали, – вдохнул Саша. – Я не знал.

И посмотрел на Рихтера.

– Да, – кивнул Оттон Борисович. – Цены на паспорт для выезда на лечение подняли до ста рублей.

– А просто для выезда заграницу – до 250-ти, – уточнил граф.

– Ничего себе! – сказал Саша. – Это же годовое жалованье титулярного советника!

– А одному богатому курляндцу, просившемуся на воды, государь Николай Павлович объявил, что и у нас в Отечестве воды есть, – добавил Толстой.

– Он и уволить со службы мог, – сказала Софи. – Как сына князя Долгорукова, который пытался выехать заграницу для поправления здоровья: «совершенно разрушенного».

– Остроумно, – хмыкнул Никса. – Как можно служить с совершенно разрушенным здоровьем?

– Логично, конечно, – согласился Саша. – Но жестоко. Если ты строишь твердыню адову на земле, жди молнии животворящей с неба. Самое обидное, что тебе забудут все то хорошее, что ты сделал до этого. И в историю войдешь совсем не тем, кем бы тебе хотелось.

– Не забудут! – сказал Никса. – Ни свода законов, ни усмирения холерного бунта, ни первой железной дороги!

– Мне бы тоже этого хотелось, но… Ладно не будем об этом! Вернемся к Иоанну Грозному. Честно говоря, его ответы мне не нравятся. «Я – царь, а значит, мне все можно» – единственная мысль, которую я там уловил.

– Скорее: «всякая власть от бога», – заметил Рихтер. – А потому противится царю, значит противится богу.

– От бога? – спросил Саша. – Конечно, все от бога. Но еще от купцов новгородских, которые позвали Рюрика свои капиталы защищать.

– Капиталы защищать? – спросил Никса.

– А тебе никогда не казалась странным, что Новгород позвал Рюрика «княжить»? – спросил Саша. – «Придите и владейте нами»? «Приди с дружиной и защити нас от ворогов и разбойников» мне кажется более реалистичным. Рюрика со товарищи просто наняли, как всякое наемное войско. И только его потомки все поставили с ног на голову. Вече еще долго с князем не особенно считалось. Пока Иван Третий не покорил Новгород. И пока Иван Грозный не разорил его. Так что с наемниками связываться чревато: чья армия – того и власть. Надеюсь, я никого не обидел? В этой комнате Рюриковичей нет?

– Видимо, нет, – сказал Толстой. – Но Иоанн Васильевич обосновывал святость своей власти не тем, что он потомок Рюрика, а тем, что он потомок Владимира Святого.

– Притянуто за уши, по-моему, – сказал Саша. – У нас не теократия. В любом случае, Романовы – выборные, и аргументы Ивана Грозного нам совсем не подходят. Я сейчас набрал в библиотеке монархических конституций. Хочу понять, как монарх, источник власти которого наследственное право, может уживаться с парламентом, источник власти которого народ. Но источник власти нашей династии – тоже народ, точнее Земский собор.