Олег Волховский – Царь нигилистов – 2 (страница 9)

– Опасная штука, конечно. Надо отслеживать и бороться. Но поручать различать ложь и правду государству – последнее дело. Пока самая опасная, самая человеконенавистническая, самая черная и абсурдная теория в оппозиции – она не так опасна, как у власти. И против слова нужно бороться словом, против пера пером и партиями против партий. Но, если мы запретим то, что кажется нам опасным, мы только подарим этому вкус запретного плода, а у наших аргументов отнимем силу, потому что, если неизвестна мишень, непонятно против чего стрелы.

– Решение о запрете может принимать суд, – предложил Чичерин.

– Уже лучше, – сказал Саша. – Суд по закону судит?

– Да, – кивнул Борис Николаевич.

– А законодатели кто?

– Дальше понятно, – усмехнулся Чичерин.

– Именно так! Законодатели не более непогрешимы, чем правительство. Именно поэтому «Парламент не имеет права принимать законы, ограничивающие свободу слова».

– Вы за народное представительство? – спросил Борис Николаевич.

– Конечно.

– Но точка зрения западных либералов не для русского человека, – сказал Чичерин. – Для них свобода абсолютна, она – условие всякого гражданского развития. Для нас – признать это значит отречься от нашего прошлого, которое доказывает яснее дня, что самодержавие может вести страну вперед громадными шагами.

– Я с вами совершенно согласен, Борис Николаевич, – сказал Саша. – Может. Но сколько раз в нашей истории после прогрессиста у власти оказывался консерватор, а то и просто недалекий человек, который обнулял все достижения предшественника и тащил народ назад едва ли не быстрее, чем вел вперед предыдущий.

– Но в итоге двигались вперед.

– По сравнению с Западом?

– У нас другая история, – сказал Борис Николаевич. – Нельзя так прямо сравнивать. Представительное собрание способно только удаляться от крайностей. Оно мешает дурному законодательству, но не содействует и хорошему, а ведет к посредственному.

– Понимаю, о чем вы. Я бы сам хотел найти философский камень, изобрести алхимию и магию, которые бы позволили сдерживать тиранов, не препятствуя проводникам прогресса. И такая алхимия мне известна только одна – просвещение. Ну, я банален. И на выборах – образовательный ценз.

– Имущественный, – возразил Чичерин.

– Нет, – сказал Саша.

– Только тот, кто владеет имуществом, может иметь собственный голос и не быть орудием в чужих руках, – заметил Борис Николаевич.

– В этом, конечно, есть своя правда, – согласился Саша. – Но тогда мы отлучим от политического процесса интеллигенцию: юристов, писателей, студентов, преподавателей, врачей, которые зачастую не владеют имуществом, а арендуют его. А это самый активный слой. И если они не пойдут в парламент, они пойдут в революцию.

– Образование может сделать человека зависимым от того, кто помог его получить.

– От лоббистов мы все равно никуда не денемся, но это меньшее зло, чем терроризм.

– В чем вы правы, Ваше Высочество, так это в том, что образование без собственности – самая благоприятная почва для радикальных идей, – сказал Чичерин.

– Вот именно. А радикализм на тайных сходках гораздо опаснее радикализма в парламентах. Наемные работники, конечно, зависимы, а значит управляемы, и в этом большая опасность, но у них могут быть свои интересы, которые не менее опасно не учитывать.

– Радикализм в парламентах не так уж безобиден. Разгар страстей, сопровождающий борьбу партий, проникает в общество и рождает неприязнь и взаимную ненависть сторон. И народ распадается на враждебные лагери.

– Нет, – возразил Саша. – Пока есть свобода, не будет никакой ненависти. Вот, мы с вами, Борис Николаевич, придерживаемся различных взглядов: вы – за имущественный ценз, я – за образовательный. Что мы с вами стреляться пойдем? Да, ладно! Подискутируем – неважно в салоне, в журнале или в парламенте – а потом пожмем друг другу руки, обнимемся и вместе попьем чайку. Есть только одна ситуация, когда это не так, когда уже не спор, а война на уничтожение.

– Когда государство начинает бороться с брожением и подавлять партии, – предположил Чичерин.

– Совершенно верно! Точнее, когда государство начинает давить оппозицию, зачищать политический спектр и вытравливать все ростки свободы. Когда спорщики неравноправны. Когда один после этого спора уедет в Сибирь, а другой получит чин или орден. Вот тогда – да! Раскол, неприязнь и ненависть. Только спровоцировало ее правительство, а не гражданское общество.

– Ваше Высочество, – заметил Милютин, – Сегодня правительство либеральнее общества. Парламентаризм прежде времени. Земское самоуправление – да, городские думы – да, но не парламент. Вы ведь за освобождение крестьян?

– Естественно, – сказал Саша.

– С парламентом мы никого не освободим. Это трудно даже с губернскими комитетами. Так что ни демократии, ни конституции! Народное представительство сейчас будет только тормозом развития.

– Экономические реформы прежде политических, я уже где-то говорил об этом. Но после этого никуда мы не денемся от парламента. И лучше, если мы учредим его сверху, чем народ установит его снизу, сметя все на своем пути и полстраны залив кровью. И мне хочется верить, что правительство смирится с этим прежде, чем потерпит еще одно поражение в войне.

Саша, наконец, принялся за вторую чашку чая и уничтожил печеньку. Ему никак не удавалось застать чай горячим.

– А давайте попробуем? – предложил он. – Как у нас получится? Заболтаем ли мы все на свете?

– Попробуем? – удивилась Эдита Федоровна. – Как?

– Прямо сейчас. Вы знаете, что такое ролевая игра?

– Нет, – сказал Никса.

Брат весь вечер слушал внимательно, но теперь особенно заинтересовался.

– Это вроде театра, но без сценария, – объяснил Саша. – У каждого есть роль, но нет текста. Можно поиграть в какой-нибудь исторический сюжет. Например, во французскую революцию. Кто-то играет короля, кто-то Робеспьера. Но никто не обязан следовать исторической правде. Главное выиграть. Может быть у короля была какая-то более разумная тактика, при которой он был сохранил и голову, и трон.

– Переписать историю? – улыбнулся Кавелин.

– Почему нет? – спросил Саша. – Это же игра. Зато попробовать разные варианты и чему-то научиться.

– Ты хочешь поиграть во французскую революцию? – спросила Елена Павловна с другого стола, где героически отвлекала Зиновьева.

– Нет, – сказал Саша. – Я хочу поиграть в российский парламент. Скажем, прошло десять лет… Или больше. Крестьяне давно освобождены, но, наверняка есть проблемы: выступили на поверхность подводные камни, которых мы сейчас не видим. И вот был всемилостивейший указ об утверждении народного представительства, прошли выборы, и у нас первое заседание. Никса, что ты думаешь про то, чтобы царя сыграть?

– Ну, давай.

– Садишься во главе стола, и я у тебя должен быть по левую руку, а Николай Алексеевич – по правую.

– Наконец-то! – сказал Милютин. – А то все «красным» кличут.

– Николай Алексеевич, вы красный? Это совершенно невозможно! Если уж вы красный, то я ярко-алый с оранжевым. Но, знаете, мне слева тоже непривычно.

Поскольку стол был круглый, брат сел напротив окна.

Саша и так был слева, так что пересаживаться не пришлось, зато Милютин расположился напротив.

– Борис Николаевич, вы с нами? – спросил Саша.

– Хорошо, – кивнул Чичерин.

И присоединился к левым.

– Константин Дмитриевич?

Саша взглянул на Кавелина.

– Я, пожалуй, направо, – сказал бывший учитель Никсы.

– Вот это да! – поразился Саша. – Кого только у нас за либерализм выгоняют!

И посмотрел на Зиновьева.

– Николай Васильевич, не хотите усилить собой правый фланг?

– Вы, наверное, забыли, Александр Александрович, что я освободил своих крестьян почти одновременно с Ее Высочеством.

И он указал взглядом на Елену Павловну.

– Ну, вы за конституцию и народное представительство или против? – спросил Саша.

– Против, – вздохнул Зиновьев. – Россия до этого не доросла.

– Значит, направо, – сказал Саша. – И не примазывайтесь.

Зиновьев нехотя сел рядом с Милютиным.

– По-моему, у нас явный перевес на правом фланге, – заметил Никса. – Трое против двоих. Сашка, проиграешь!

– Сейчас мы это исправим, государь… все нормально, это по сценарию. Иван Сергеевич, вы как? С кем вы, мастера культуры?