Олег Волховский – Царь нигилистов – 2 (страница 8)

– Угу! Случайная тупиковая ветвь, – поморщился Саша. – Мне тут Герцен намекнул, что в моем возрасте сказки надо читать, а не о политике рассуждать. Хороший совет, между прочим. Помните сказку про Садко? Как Садко решил скупить все товары новгородские. Три дня пытался, но утром смотрит: опять все лавки полны. И понял он, что не одолеть ему города. Пока город свободен, города не одолеть. И это касается не только торговли.

– Одолели, – заметил Кавелин.

– Огнем и мечом, – кивнул Саша. – И не одолели, а убили. Ни торговли, ни богатства, ни развития. Где он, Великий Новгород? Затхлая провинция империи! Убили инициативу, убили предприимчивость, и, убив свободу, убили душу. Зато собрали земли русские. Благо бы для прогресса. Но нет! Для азиатского рабства!

– Не надо было собирать? – осторожно спросила Раден.

– Смотря с какой целью. У империи есть свои преимущества: отсутствие внутренних границ, в том числе таможенных, защита от внешних врагов, объединение ресурсов. Чем Соединенные Штаты – не империя? Это сейчас они смотрятся далекой провинцией, но все изменится за каких-то лет сто. Выйдут в лидеры мира. И это потому, что кроме преимуществ империи, у американцев есть свобода.

– У них есть рабство, – подключился Милютин. – Ваше Высочество, вы забываете про черных рабов.

– Не забываю. Суд Линча, безграничная власть плантаторов, произвол. Несчастных негров вешают и секут ни за что, ни про что. Хотя, честно говоря, чья бы корова мычала. У них рабы – хотя бы уроженцы черной Африки, а у нас – свои родные соплеменники и братья по вере. Не беспокойтесь о черных рабах, Николай Алексеевич. Я ведь правильно запомнил?

Милютин кивнул.

– Ваше Высочество, а что за «суд Линча»? – спросила Эдита Фёдоровна.

– Линч – то ли судья, то ли полковник в Штатах, который вешал черных без суда и следствия, – объяснил Саша. – Американских рабов освободят в течение 5-7 лет. Когда у них к власти придет президент – принципиальный противник рабства, южные штаты объявят о независимости. Что спровоцирует гражданскую войну.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался Чичерин.

– Предполагаю, – объяснил Саша. – Предсказывать не так сложно. Достаточно логики и информации. И понимания того, что мир меняется. Спустя пять лет он будет не таким как сейчас. Все просто: южным плантаторам выгодно рабство, северным промышленникам – нет. Но после того, как отменят крепостное право даже в далекой России, неприлично будет рабство сохранять. Так что будет война севера и юга.

– Все-таки у нас раньше? – улыбнулся Милютин.

– Да, у нас раньше, – сказал Саша. – Причем обойдемся без гражданской войны, хотя встанет это в копеечку. Во всех смыслах: и в прямом, и в переносном.

– Почему вы так думаете? – усмехнулся Кавелин.

– Простейшая аналитика. Никакого снисхождения святого духа, никаких явлений богородицы, никакого спиритизма. Главный комитет работает, губернские комитеты работают, редакционные комиссии работают.

Саша загнул один за другим три пальца и показал всем результат:

– Не думаю, что это затянется больше, чем на три года.

– А почему без гражданской войны? – спросила Раден.

– Потому что папá – достаточно осторожный человек, и умеет согласовывать интересы различных партий. Крестьянские бунты будут, конечно. Поскольку крестьяне – единственная сторона сделки, чье мнение вообще не принимают в расчет.

– Крестьяне слишком не развиты, чтобы их мнение можно было принимать в расчет, – заметил Чичерин.

– Думаю, что не настолько, чтобы не понимать свой интерес, – предположил Саша. – Государственного мышления от них никто не потребует. А так, боюсь, решение будет не самым идеальным. Мы думаем, что наш кучер замерзает в минус 25, а ему, может, водки надо и борща с краюхой хлеба. Но его никто не спросил.

– И как у них спросить? – поинтересовался Милютин.

– Кроме губернских комитетов учредить крестьянские, – сказал Саша. – Пусть даже на основе ненавидимого мною сельского общества. До отмены крепостной зависимости вреда от него не так много, как будет после. И пусть вырабатывают свои предложения. Найдется у них хоть один грамотный на общину или попá придется звать?

– Попá, – сказал Кавелин. – В большинстве случаев.

– Попы-то хоть все грамотные? – спросил Саша. – А то дядя Костя поверг меня в полный шок рассказом о неграмотной помещице.

– Будем надеяться, – вздохнул Милютин.

– У меня есть статья о необходимости сохранения сельской общины, – сказал Константин Дмитриевич. – Прислать?

– Конечно, – кивнул Саша. – Изучу. То, что в этом вопросе я один против всех, я уже понял. Но я готов выслушивать аргументы, хотя предупреждаю: переубедить меня трудно.

Никса усмехнулся.

– Знаете, идеи моего брата только на первый взгляд кажутся безумными, – сказал он. – Он сейчас дюжину раз повторит про ликвидацию общины, про участие крестьян в обсуждении проектов эмансипации, про единственный западный путь – и вы перестанете удивляться, потом начнете принимать всерьез, а потом это окажется правдой. Я уже несколько раз в этом убеждался. Правда ведь не то, что нам нравится. И даже не то, к чему мы привыкли.

– Здорово, что ты это понимаешь, – сказал Саша. – Мало кто понимает. Большинство всегда предпочтет нас возвышающий обман.

– Государь не может себе этого позволить, – сказал Никса. – Слишком велика цена ошибки.

– У тебя получится, – сказал Саша.

И допил простывший чай.

– Еще? – спросила Раден.

– Да, конечно. Честно говоря, когда я ехал сюда, я ожидал, что мне зададут те же вопросы, которые задал Герцен в своей статье. Я даже готовился. Я бы ему обязательно ответил, если бы не позиция папá по поводу «Колокола».

– Очень верная позиция, – заметил Милютин. – «Колокол» враждебен России.

– Да, ладно! – усмехнулся Саша. – Да я готов об заклад биться, что Герцен так понимает патриотизм. Ну, что там враждебного? Пара шпилек в фельетоне обо мне? Я не обидчивый. К тому же на фоне сравнения последовательно с Христом, Петром Первым и Чаадаевым – грех обращать внимание на такие мелочи.

– Чаадаев был сумасшедшим, – заметил Кавелин.

– До сих пор не сняли диагноз?

– Не отменили, – уточнила Раден.

– Когда мне рассказывают о таких сумасшедших, мне вспоминается стихотворение Беранже: «Чуть из ряда выходят умы, смерть безумцам – отчаянно воем». Кстати, это не значит, что я с ним во всем согласен. Да и письмо Чаадаевское знаю в пересказе. Кстати, если у кого есть – присылайте, буду благодарен. Терпеть не могу судить с чужих слов!

– Так какой билль о правах? – поинтересовался Чичерин. – Английский? Американский?

– Основная сфера интересов Бориса Николаевича – это конституционное право и парламентаризм, – прокомментировал Кавелин.

– Великолепно! – отреагировал Саша. – Просто прелестно. Заниматься конституционным правом в России – это что-то вроде изучения орхидей на северном полюсе. Но да, понимаю. Цветут и пахнут.

– Зато у нас взгляд со стороны, – заметил Чичерин. – Так что больше объективности.

– Ладно, вернемся к биллю о правах. Американский. Меня там подкупает одна формулировка. Не просто свобода слова. И не «свобода может быть ограничена только законом», как у французов. А «Конгресс не имеет права принимать какие-либо законы, ограничивающие свободу слова». Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов. Американцы идут дальше всех. Я по памяти цитирую. Все так, Борис Николаевич?

– С точки зрения фактов – да. Но даже «Декларация прав человека и гражданина» упоминает «злоупотребления свободой». Неужели вы думаете, что надо разрешить вообще все?

Глава 4

– Да, Борис Николаевич, именно так я и думаю: все разрешить, кроме цензуры. И это не по молодости лет, поверьте. Я много над этим размышлял.

– Слова могут быть очень опасны, – заметил Милютин.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Саша. – А некоторые теории еще опаснее слов. Но вот мы берем некое высказывание и нам надо решить, опасное оно или нет. Судьи кто, Николай Алексеевич?

– Государство. Затем и нужна цензура, чтобы бороться с опасными мнениями.

– Отлично, Николай Алексеевич! Просто пять с плюсом. Государство всегда право? Я не о России сейчас. Возьмем, например, Испанию времен святейшей инквизиции. Скольких ведьм они правильно сожгли? Скольких еретиков? Сколько евреев изгнали, посадив на корабли и отправив в открытое море?

– Это исключение. Уникальный случай.

– Не уникальный. Правильно устроили Варфоломеевскую ночь? А ведь король был «за». Или права была Мария Кровавая, устроившая преследования протестантов?

– Это религиозные войны. Я согласен с тем, что преследовать за веру нельзя.

– Неважно. Предмет спора совершенно неважен. Но, если у власти тиран, убийца и лжец, он объявит ложь правдой и правду ложью. И войну – братской помощью, и массовые убийства – освобождением. Но я больше, чем уверен, что, если бы в средневековой Испании, Франции времен Карла Девятого или Англии времен дочери Генриха Восьмого была свобода слова – ничего бы этого не было. Потому что правда, если ее специально не давить, найдет себе дорогу. И если ложь и правда равноправны – победит правда. А если есть тот, кто стремится заткнуть всем рот, объявить всех шпионами и закрыть все журналы – это верный признак того, что он на стороне лжи.

– А как же «возвышающий обман»? – спросил Чичерин. – Разве он не победит истину?