Олег Волховский – Царь нигилистов – 2 (страница 12)
– Я даже знаю, кого я попрошу помочь с заданиями, – сказала Елена Павловна.
Саша посмотрел вопросительно.
– Академика Остроградского, – сказала Мадам Мишель.
– Теорема Гаусса-Остроградского это его? – спросил Саша.
Почему-то никто не ответил.
– Ну, как! – удивился Саша. – Интеграл напряженности по замкнутой поверхности равен заряду внутри поверхности, деленному на эпсилон нулевое. Я ее правильно помню?
Последовала немая сцена.
Первым пришел в себя Зиновьев.
– Александр Александрович, откуда?
– Читал где-то, – улыбнулся Саша. – Все-таки меня всегда удивляло, почему гуманитарная эрудиция ценится в обществе, а математическая – нет. Почему в светской беседе считается правильным обсуждать произведения, скажем, господина Тургенева, а не академика Остроградского?
– Никто не сможет поддержать беседу, – сказала Елена Павловна.
И слегка обняла Сашу за плечи.
И тут у Зиновьева зазвонил брегет. Он вытянул его из кармана за цепочку, откинул золотую крышку и посмотрел на циферблат.
– Половина одиннадцатого, – провозгласил он. – Нам пора домой.
– Ну, и что? – спросил Саша. – Время детское.
– Еще полчаса! – взмолился Никса.
– Я и половины концепции государства всеобщего благосостояния не успел изложить! – возмутился Саша. – Защита собственности – первое основание, поддержка промышленности – второе, всеобщее образование – третье, социальные лифты – четвертое, развитое гражданское общество – пятое, а нужно еще медицинское страхование, пенсионное страхование, страхование от несчастных случаев и страхование по безработице.
– Это уже откровенный социализм, – поморщился Кавелин.
– Ничего подобного, Константин Дмитриевич! – сказал Саша. – Социализм – это общественная собственность на средства производства. Никогда, даже в страшном сне я не буду защищать этот неэффективный экономический инструмент. Все, что я изложил, – это черты социального государства. А социалист – это тот, кто сельскую общину защищает.
– Александр Александрович! – перебил Зиновьев. – Нам пора идти.
– Когда у меня будут дети, я не буду запрещать им слушать интеллектуальные разговоры хоть до утра, потому что это гораздо полезнее сна, – заметил Саша.
– Вы в основном говорите, а не слушаете, – сказал гувернер.
– Говорить тоже полезно, – возразил Саша, – чтобы учиться формулировать свои мысли, совершенствовать ораторское искусство и развивать уверенность в себе.
– Вам ее надо развивать? – поинтересовался Зиновьев. – Куда уж!
– Николай Васильевич, великие князья могут переночевать здесь, во дворце, – предложила Елена Павловна.
Саша посмотрел на нее с благодарностью.
– Это очень любезно с вашей стороны, Ваше Императорское Высочество, – сказал Зиновьев. – Но у меня есть определенные обязанности, я не могу покидать моих воспитанников.
– Вы можете остаться с ними, – предложила Елена Павловна.
– Мне кажется, что было бы неудобно так обременять вас, – возразил Зиновьев. – Покорнейше прошу прощения, но для нас и так уже слишком поздно.
– Покорнейше прошу прощения, но есть такое замечательное русское слово «самодур», – заметил Саша.
Никса прыснул со смеху.
Зиновьев гневно посмотрел на Сашу, потом на Никсу и начал подниматься с места.
Брат встал вслед за ним.
– Елена Павловна, мы в высшей степени благодарны вам за приглашение, – вздохнул Никса, – но…
Он развел руками.
И позвал брата.
– Саша!
Саша и не думал вставать.
– Не стоит того, – сказал Никса.
– Если мне портят вечер, я хотя бы должен понимать за что, почему, и в чем великая цель, – заметил Саша.
– Государю вряд ли понравится, если мы останемся здесь на ночь, – объяснил Зиновьев.
– Ладно, – сказал Саша, – я переживу. А гитара в чем провинилась? Она дама нежная, к путешествиям не приученная, ехала в душном вагоне в смраде от паровоза. Тряслась в дороге, рискуя испортить настройку струн. Без чехла! И главное, зачем? Хотя бы одну песню!
– Новая? – спросил Никса.
– Ага! – кивнул Саша.
– Николай Васильевич, вы позволите? – спросила Елена Павловна.
– Хорошо, – смирился Зиновьев. – Но только одну. И только ради вас, Ваше Высочество.
Саша чуть отодвинулся от стола, поставил гитару на колено, немного поправил настройку.
«Прощальная 3» была одной из его любимых песен Щербакова.
И он начал петь:
– В конце концов – всему свой час.
Когда-нибудь, пусть не теперь,
но через тридцать-сорок зим,
настанет время и для нас -
когда на трон воссядет зверь,
и смерть воссядет рядом с ним,
и он начнёт творить разбой,
и станет воздух голубым
от нашей крови голубой…
Но наша кровь, кипя в ручьях,
придёт в моря теченьем рек
и отразится в небесах,
пусть не теперь, но через век.
Всему свой срок. Бессмертья нет.
И этот серый небосвод
когда-нибудь изменит цвет