Олег Волховский – Список обреченных - 3 (страница 7)

– Убита. Полчаса назад.

– А как же госзащита? У нее же охрана должна быть? Помнится, ты мне тоже предлагал.

– Ее вытащили из машины уже мертвой.

– Как так? Супернадежная госзащита! И как ее убили?

– Синильная кислота, по-видимому. Судя по резкому запаху миндаля от трупа. Или что-то похожее.

– Андрей Аркадьевич становится банальным. Прямо классика. А откуда там взялась синильная кислота?

– То ли из бочка для стеклоомывайки, то из климат-контроля. Ждем результаты экспертизы.

– Из кондея. Стеклоомывайка не их стиль, она же поверх стекла: открытое пространство – неэффективно, к тому же еще кто-то может пострадать, а значит, неправильно. Альбицкий держит слово.

– Платон, следующий я.

– Да, помню. Он обещал, что вы с ней не переживете Соболева больше, чем на неделю.

– Платон! Осталось два дня.

– Понимаю, сочувствую. А причем тут я?

– Я предлагаю тебе вернуться.

– Что больше никто поймать не может?

– Может, и поймает, но ты поймаешь точно.

– Нет, Семен, я сейчас занят. Знаешь, после того как ты меня выгнал, я два месяца искал работу. И знаешь, нашел. Все ок, в угрозыске. Задница, правда, замкадье, приходится в шесть утра вставать, чтобы до туда доехать, но ничего потерплю. И терять работу опять не собираюсь.

– Карманников ловишь?

– Ну, почему? Убойный отдел. У нас, кажется, маньяк завелся. Девочку нашли мертвой, двенадцати лет. Так что извини, мне надо маньяка искать.

– Без тебя не найдут?

– Ну, почему? И без меня нашли. Бывшего нарка. И замели только потому, что судим. Ну, они ему пакет на голову, как это у нас принято, он им во всем и сознался, потом повторил на камеру. А потом еще одна девчушка там же еле ноги унесла. Ну, мамочки собрались и стали возмущаться. Народный сход. Начальство плюнуло и смирилось с моей кандидатурой. Так что я нечто вроде американского шерифа – почти народный следователь. Только я руководству сразу поставил условие: я посажу только того, кто действительно виноват, и только за то, в чем он действительно виноват. А иначе – ловите сами. Вроде, пока не доебываются.

– И у нас посадишь того, кто виноват.

– За то, в чем виноват? Нет уж, извини, мне одного Соболева хватило. Здесь я хоть понимаю, на чьей стороне правда. Да и дело не политическое, есть надежда, что решат по закону.

– И у нас по закону. Что Соболев убийцей не был?

– Был, и Марков все решил, как надо. Строго, но как надо. Они даже апеллировать не стали. Он бы за его двадцатник десять раз все понял. Не безнадежный был парень совсем. Зачем вам понадобилось его убивать? Смертная казнь после коррекции. Как бы совсем по закону! Ну, теперь огребайте!

– Мне жить осталось два дня! Может быть, я уже отравлен!

– И что? Это все вы устроили с вашими политическими делами. То, что здесь следствие ведут с помощью полиэтиленового пакета и электрошокера – это я прекрасно понимаю, ну, хочется побыстрее негодяя поймать и успокоить мамочек. Но я его отправил к психологам. Он мне: "Конечно, конечно, Платон Савельевич, спасибо, какую хотите согласку, в прошлый раз все было норм". Ну, и звоню я им потом, спрашиваю: "Ну, как, парень виноват?" А они в ответ тоже спрашивают: "Что нам писать?" Я им: " Я что ли психолог?" Они: "Ну, какова позиция следствия?" Спрашиваю: "А, что у него на карте-то?" "Ничего", – говорят. "Ну, так и пишите". "А можно?" "Нужно", – говорю. А то был бы второй Дамир. Только Лига не стала бы за него заступаться.

– Ну, мы-то тут причем, Платон? Оба приговора спустили сверху: и по Рашитову, и по Соболеву.

– Маркову, может, тоже спускали, только ему бесполезно что-то спускать.

– Так Маркову и не спускают. Он для особых случаев.

– Да, не только вы виноваты. Народ тоже хорош. Знаешь, как мамочки считают? А так: ты, Платон, настоящего маньяка поймай, а этого парня тоже посади для успокоения наших нервов, потому что он тоже там рядом крутился, и не бывает дыма без огня. "У него карта чистая", – говорю. "Ну, и что, – отвечают. – Знаем мы эти карты, им верить нельзя, бредятине американской, а ты уж посади его, Платон, он же нарк и сидел". Так что я его в ПЦ держу, чтобы мамочки не разорвали за компанию с маньяком.

– И что ты этим хочешь сказать?

– Только то, что нашему народу процедура совершенно пофиг, не понимает он процедуры. Свидетели, экспертизы, адвокаты какие-то! Отмени Сам Знаешь Кто право на всей территории России одним указом, и никто не заметит.

– Платон, меня хотят убить, а ты мне тут полчаса сказки рассказываешь!

– Так я и объясняю, почему тебя хотят убить и почему именно я не стану тебя спасать.

– Ладно, я услышал, – вздохнул Семен и бросил трубку.

На мониторе у него был список Лиги. Напротив его имени и фамилии стояло: "Приговор окончательный, обжалованию не подлежит". Эта надпись появилась после приведения в исполнение приговора Соболеву. До этого была более оптимистичная "В работе". И сноска: "Если вы осуждены по этому делу, Вы или Ваш адвокат может связаться с нами по адресу". И электронная почта с британским доменом.

Но до смерти Мизинцевой он не был склонен воспринимать это всерьез. Госзащита же!

Толку оказалось от этой госзащиты!

Может, все-таки попробовать? И он написал, что решение по Соболеву было спущено сверху из генпрокуратуры Москвы, что начальство приказало, и что он тут совершенно не при чем.

Ответ пришел в тот же вечер: «К сожалению, все сроки апелляции на приговор по вашему делу прошли, а предоставленная вами информация является очевидной и общеизвестной и не может быть основанием для смягчения приговора. Если у вас есть документы, подтверждающие ваши слова, мы можем их рассмотреть».

Ну, какие документы! Кто ж это в документах пишет!

На следующий день он не решился выходить из дома. Позвонил на работу и сказался больным.

По магазинам ходила жена, он никому не открывал дверь и старался не подходить к окнам. Через день была пятница, но он не решился ехать на дачу.

В полночь он был еще жив, что говорило в пользу избранной тактики.

Неделя после смерти Соболева прошла. Но приговор в списке Лиги висел по-прежнему.

Со следующей недели он взял отпуск за свой счет.

Лига молчала. Никто не стрелял по окнам и не подкладывал бомбы под дверь.

Так он прожил еще неделю, боясь даже выносить мусор.

В конце второй недели этого добровольного домашнего ареста позвонили с НТВ.

– Мы снимаем сюжет о том, что Лига не так страшна, – сказал милый девичий голос. – Что при наличии госзащиты можно спокойно жить и работать, даже если объявлен приговор. Альбицкий же поклялся, что вы Соболева на неделю не переживете, а прошло уже три.

– Чем вы можете доказать, что вы с НТВ?

– Давайте так, через неделю мы выпустим первую часть программы про тех, кто в списке, и прекрасно живут. А интервью вы нам дадите потом, для продолжения.

– Только я к вам не поеду. Если сможете, приезжайте ко мне.

– Приедем. Мы тогда используем ваши старые видеозаписи?

– Хорошо.

Чекмарев перезвонил на работу.

– Что там за история с НТВ? – спросил он.

– Хорошо, что ты позвонил Семен. Приказ начальства. Просили посодействовать журналистам. Но ты можешь дома сидеть. Сказали, что возьмут записи.

В субботу на НТВ действительно был сюжет под названием «Липовый список». И там были съемки какого-то корпоратива, трехлетней кажется давности, с его участием.

«Прокурор Семен Григорьевич Чекмарев, – говорил диктор за кадром, – приговоренный Лигой к смерти, спокойно ходит на работу и отмечает праздники в компании сослуживцев, хотя лидер террористов Альбицкий обещал убить его еще три недели назад».

Ни судья Мизинцева, ни судья Кабанов, ни прокурор Бондарь, ни следователи Кивалин и Маленький в программе не упоминались.

Девушка с НТВ позвонила в тот же вечер.

– Ну, как? Дадите интервью?

– Ну, хорошо. Только у меня дома, как договорились.

– Конечно, конечно. В среду в двенадцать будет удобно?