Олег Волховский – Список обреченных - 3 (страница 4)

Катафалк медленно ехал на юг, на окраину Москвы, периодически застревая в пробках. На подъездах к кладбищу, встали совсем глухо, пять километров час, хотя, вроде бы, в такой «заднице» и пробок-то уже быть не должно.

– Петя, что там у вас? – спросил Андрей Левиева.

Петька пожал печами:

– Стоим.

– А, как ты добился выдачи тела? Кир говорит: не выдают.

– Ничего мы не добились. Гроб пустой. Кто-то оплатил зал в морге и место на кладбище, а справка о смерти у нас есть. Теперь же выдают. Эра милосердия! Двадцать первый век.

Где Женя на самом деле? В безымянной могиле без надписи? Говорят, на таких ставят табличку с номером. Больше ничего!

Да, какая разница! Прах к праху.

Тем временем Вера открыла новостной сайт на своем планшете. Тот самый, чудом выживший портал «После дождя», который еще решался готовить правду.

На экране была толпа у ворот кладбища и тысячи машин, наглухо забившие все парковки.

– Шишку какую-то хоронят, – вздохнул Андрей.

Вера покачала головой.

– Не шишку.

И они услышали голоса полицейских, призывавших народ разойтись по громкоговорителю.

– Это Женьку хоронят, – сказала Вера.

Автобус с гробом медленно-медленно, но все же протиснулся к воротам кладбища. Гроб вынесли из машины, его подхватили еще десятки рук, и кто-то накрыл его трехцветным флагом.

В толпе Андрей видел знакомые лица тех самых либералов, которые всю жизнь кричали, что Лига дискредитирует идею, подставляет всех остальных, обагряет руки кровью, бросает тень и подводит под монастырь. Единомышленники, блин! Лучше враги, чем такие единомышленники, сидящие у каминов в своих недешевых особняках, теоретики свободы, презирающие и ненавидящие тех, кто смеет брать в руки оружие.

Но они пришли. Потом, конечно, скажут, что пришли в знак протеста против применения смертной казни. Но к Дамиру почему-то не пришли. Пришли к Женьке.

– Вот и народ, Крис, – сказала Вера. – Тот, за который мы кладем свои души.

Штерн позвонил Насте вечером, накануне похорон.

– Вы собираетесь идти завтра?

– Конечно.

– С его мамой?

– Нет. Ну, кто я ему, Олег Николаевич? Просто знакомая по переписке.

– Мне кажется, он так не считал.

– В любом случае, что я буду мешать его семье? Мы виделись-то пару раз в суде через стекло. Так что пойду со всеми, как все.

– Можно мне пойти с вами?

– Женя поручил, да?

– Да.

– Я не нуждаюсь в опеке.

– Зато я нуждаюсь, мне будет там тяжело одному.

Она усмехнулась.

– Ну, хорошо.

Договорились встретиться у метро Пражская.

Было ясно и холодно. Такие яркие дни еще бывают в начале ноября: бедно-голубое небо и последние желтые листья на черном асфальте.

Он собирался подвести ее к кладбищу на машине, но едва смог припарковаться у метро, дальше все было забито, и в сторону кладбища стояла сплошная пробка.

А может и правильно, за гробом ходят пешком.

Она ни на минуту не опоздала. Такая же как на фотографии, маленькая, худенькая и похожая на мальчика.

– Как вы? – спросил он.

– Нормально.

Она даже улыбалась, но что-то не нравилась ему ее улыбка. Улыбка-усмешка с горестной складкой в углу рта, такая появилась у Жени после лефортовской кичи.

Пошли по улице Подольских курсантов. И рядом шагали сотни людей. Никто ничего не выкрикивал, не нес ни плакатов, не флагов, только у некоторых были черные ленты: на сумках, на одежде, на руках.

У Насти оказалась с собой такая же. И черный круглый значок без всяких надписей. Она связала из ленты черный бант и проколола значком себе на куртку.

– Хотите? – спросила она. – У меня еще есть.

– Давайте.

И она приколола такую же ленту ему на пальто.

Люди шли в полном безмолвии, но их становилось все больше. Они не успели дойти до моста через железную дорогу, когда плотность толпы стала угрожающей.

– Настя, это опасно, – сказал Олег. – Может быть давка. Давайте переждем.

– Не будет, Олег Николаевич, это другие люди.

– Как бы не начали разгонять…

– Мы можем опоздать.

– Туда не опаздывают.

– Гроб уже опустят.

– Он пустой.

– Я знаю.

– Потом подойдем, когда толпа рассосется и положим цветы.

Она попыталась еще протиснуться вперед, но толпа встала наглухо, а задние ряды напирали, так что Настя сдалась. Штерн вывел ее из гущи народа обратно, и они сели на лавочку в Покровском парке. Отсюда она наотрез отказалась уходить.

Открыла новости на телефоне.

Гроб опускали в могилу. Земля подмерзла, и там, на дне, по крайней мере, не стояла вода.

Почему Олега так порадовало, что не в воду, не в грязь, смешанную с песком, не в осеннюю жижу? Пустой же гроб.

Глухо ударился о крышку первый ком земли.

– Женя просил вам передать, чтобы вы не переживали, – сказала Настя. – Что вы не при чем. Что он не выстрелил не из-за коррекции. Да, это делало выстрел совсем невозможным, но он бы не выстрелил и без этого. Просто Юдина не было в списке, он не был приговорен, уж, не говоря о том, что не было приказа. Женя не имел права стрелять.

Олег поднял глаза к небу, расчерченному тонкими ветвями берез, уже совсем без листьев, и закусил губу. Он боялся, что расплачется она, где-то не выдержит, сбросит с себя эту каменную насмешливую скорлупу и заплачет. Но, похоже, первым заплачет он.

Парк наполнялся людьми, народ занял все лавочки, стоял на аллеях и захватывал мертвые осенние газоны.

Штерн подумал, что им потом что-нибудь предъявят за то, что испортили газон, и что их надо бы оттуда согнать, но людей было слишком много, и Олег как-то не решился напомнить им об этой законопослушной ерунде.