Олег Волховский – Список обреченных - 3 (страница 3)

– У меня к вам одна просьба, – сказал он тому, кого считал прокурором. – Не ставьте меня на колени.

Тот хмыкнул.

– Я не создам проблем, – добавил Женя.

Внизу был коридор и дверь. Ее открыли перед ним. Там была маленькая камера. Совершенно без всего: ни шконок, ни стола, ни окна, ни параши. Только мертвенный свет круглой лампы под потолком и стены обиты чем-то черным, резиной что ли?

Он должен был, наверное, вспомнить всю свою жизнь, но видел только глаза матери и еще ту первую фотку Насти, где она похожа на мальчика. И еще почему-то мелкий дождь, слабый ветер и осенний лес.

И он шагнул вперед и переступил через порог.

Глава 2

По осеннему лесу они шли вместе. Было пасмурно. Желтые листья сияли на темной земле, скрипели под ветром ели, и их повисшие ветви колыхались на ветру. Сухие стволы мертвых деревьев вонзались в небо как рапиры, и красные ягоды рябин горели на фоне темной хвои сосен, почти черной на фоне светло-серого неба. Накрапывал дождь.

Женя улыбался.

– Как же хорошо, Олег Николаевич! Как здорово, что вы меня сюда вывезли. Спасибо вам огромное! Вы не беспокойтесь, я не убегу, я же обещал.

И Олег почувствовал, как ком подходит к горлу и слезы наворачиваются на глаза.

Женины русые волосы, длинные почти до плеч, чуть трогает ветер, и ложатся на них светлым бисером мелкие капли воды.

Кажется, это его сын, точнее он в этом совершенно убежден, он прощается сейчас со своим сыном. Да, ведь действительно у него сын почти в том же возрасте, ну, чуть старше. И дочь. Почему бы у него не быть еще одному сыну?

В сплошном облачном покрове появляются разрывы, облака истончаются, становятся легкими, полупрозрачными, похожими на серый лебяжий пух, но и пух рвет в клочья и уносит ветер, и за ним проступает розовое закатное небо. А за розовым – бледная голубизна.

– Кажется, погода разгуливается, – говорит Женя. – Как же красиво!

Лес редеет, они выходят на высокий берег реки. Солнце вырывается вниз из-под облаков и освещает их красным, словно раскаленные угли. И золотит стволы сосен и капли дождя на Жениных волосах.

Он прислоняется к стволу сосны и смотрит на закат, а Олега душат рыдания.

– Ну, зачем вы так, Олег Николаевич? – говорит Женя. – Ну, я же виноват.

Солнце слепит глаза, пронизывает его фигуру насквозь, зажигает волосы сияющим ореолом. А потом исчезает за краем земли. И все исчезает вместе с ним. Ничего не остается, кроме красной полосы облаков и выше – синего неба. И нет никого больше возле сосны.

Только угасающее небо над темной рекой.

Зазвонил телефон. Олег сел на кровати, вытер слезы тыльной стороны кисти. Ну, да, он плакал во сне.

Это Марков. Штерн взял трубку.

– Олег, ты знаешь, уже? Приговор приведен в исполнение.

– Нет, – сонно сказал Олег. – Хотя да… он приходил ко мне.

– Ко мне нет. И я чувствую себя убийцей.

– Мы сделали все, что могли.

– Не все, Олеж! Не надо себя обманывать. Я подал в отставку.

Коньяк с утра. Очередной дареный коньяк, который никогда не был нужен. Как-то раньше хватало любимой Штерном французской сухой кислятины, и то раз в два месяца. А тут коньяк с изрядной регулярностью. Еще немного, и кончатся запасы. Но невозможно без этого! Не антидепрессанты же пить!

Телефон снова загудел: телегарм, вотсап, смс-ка?

Телеграм.

«Олег Николаевич, знаете уже? – писал Альбицкий. – Как же вы с Марковым хотели спасти его душу, как трогательно пытались привести к раскаянию, исправить, вывести к свету! Именины сердца! Как праведно, как справедливо и милосердно вы его судили! Я любовался. И у вас получилось, он вам поверил. Вам, а не мне. Когда такие два мастодонта, знаменитых либерал-гуманиста говорят, что он неправ, ну, как тут не поверить!

О! Вам дали порезвиться на полную катушку. Вы не учли только двух вещей. Первая. Женьку не надо было выводить к свету. Он уже был там. Вы ломились в открытую дверь.

И вторая. Ни черта вы там не решаете!

Олег не стал писать, позвонил прямо по мессенджеру.

– Андрей, вы уже роздали приказы? Я вас умоляю: остановите казни!

– Господин Штерн, – услышал он насмешливый голос. – Со мной этот номер не пройдет! Я в два раза старше Соболева, и прекраснодушных либералов, вроде вас, немало повидал на своем веку.

И он бросил трубку.

Собрались у Андрея. Он сам, Крис, Кирилл и Вера, которую Женя знал как Анку.

– В закрытом гробу хоронят, – сказал Андрей, глядя в экран компьютера.

– Угу, – кивнул Крис. – Как там у вас это делают? Выстрелом в затылок с близкого расстояния? У него могло не остаться лица.

– Это странно, – сказал Кирилл. – Обычно они не выдают тела казненных.

– А ты, смотри-смотри, Анджей, – проговорил Крис, – тебе полезно, вы сейчас с Верой пойдете гулять в Кенсингтонские сады, а он, мальчик двадцати лет, будет гнить в гробу по твой милости.

– Ему двадцать два… Было.

– Детали.

– Крис, я все же думаю, что убийца тот, кто стрелял.

– А не тот, кто послал на смерть хочешь сказать? Ты продолжай.

– Крис, – сказала Вера. – Мы не марионетки у Андрея в шкафу, нас не надо никуда посылать. Мы идем сами, мы добровольцы, и это не Андрей ведет нас под пули, это мы ждем от него помощи с оружием, планами, диспозицией и организацией командования. И Женька не был марионеткой!

– Да, ваши – изуверы, – сказал Крис. – Не спорю. Но ты, Анджей – сообщник.

– Крис! Зачем я только позвал тебя!

– Известно зачем. Чтобы я работал твоей совестью. Точнее ее внешним воплощением. Меня ведь можно и на хуй послать, если будет совсем уж тяжко, а ее ты не пошлешь, дама все-таки. Ну, и где тот народ, за который вы кладете души? Три человека в зале прощания: мать, бабушка и адвокат. И десять сочувствующих у входа в морг. Кто, кстати, снимает?

– Помощник Левиева. Так что четыре. Мы не ждем благодарности.

Гроб погрузили в автобус, за ним поднялись Левиев, мать и бабушка Жени.

Прочие остались.

– На какое кладбище? Спросил человек возле машины.

– На Покровское, – бросил Левиев.

– Ты у матери его хоть прощение попросил? – спросил Крис.

– Я ей написал.

– Что?

– Что ее сын погиб как герой, и что рано или поздно народ это поймет и оценит. Что еще?

– А Веру будешь хоронить, что сам себе скажешь?

– Иди на хуй!

– Я-то уйду, а совесть твоя останется.

– А что мы должны сидеть, сложа руки и не сопротивляться? Да, на войне приходиться выходить под пули, и иногда эти пули находят свою цель.

– Это не война, Анджей.

– Это война.