Олег Волховский – Список обреченных - 3 (страница 15)

– Завтра может быть поздно. Ладно, пофиг, пока это кухонный разговор.

Она села на лавочку у подъезда, Миша опустился рядом.

– Нам надо создавать отряды самообороны, – сказала Вера.

Миша усмехнулся.

– С ума сошла? Это уголовщина. Создание незаконных вооруженных формирований.

– А, если они нам дышать запретят, тоже послушаемся?

– Ну, это другое! Ань, ну, насилие – это же действительно плохо.

– Плохо. Особенно, когда здоровый полицай умышленно ломает ноги безобидному журналисту. Мне тоже не нравится.

– Ань, насилие против государства не эффективно, потому что в этой области государство всегда сильнее: у них полиция, армия, оружие.

– Угу! Наш великий вождь и учитель Джин Шарп! Теория ненасильственного сопротивления. Миш, читала. Только в одних странах на улицы выходит, куда меньше магических 3,5% – и происходит революция. А в других – гораздо больше – и ничего не происходит. Как ты думаешь, в чем разница?

– И в чем?

– В готовности умереть. Народ побеждает тогда, когда смерти боится меньше, чем возвращения назад. И на фоне смерти все эти их уголовные санкции – ничто! "Создание незаконных вооруженных формирований", говоришь? Сейчас погуглю.

Они мигом нашла в интернете статью УК.

– От десяти до двадцати, – прочитала она. Ну, что ж! Десяточка у меня уже есть.

– Почему десяточка?

– Ну, как? Статья 318, часть 2: "Применение насилия в отношении представителя власти, опасное для его жизни или здоровья". До десяти лет.

– Ань, да какое опасное! Подножка?

– Конечно. Он же мог удариться головой о брусчатку. Конечно, опасное. Первая часть – это потянул мента за рукав, дотронулся до его дубинки или бросил пустую пластиковую бутылку, но не попал. Да, тогда не опасное: до пяти. А у меня, Миш, вторая.

– Да не пойдут они на это!

– Меня всегда поражала способность некоторых людей сохранять иллюзии в таком возрасте. Нет, я-то отсижу. А вы так и останетесь в заднице.

– Девушка, вы удивительно тактичны!

– Миш, это не шуточки.

– Можно уехать.

– Можно. Но пока мы будем уезжать останется только повторять: «Тиран умер! Да здравствует тиран!» Кто там распорядитель похорон? Генерал Стасов?

– Да. Возможно, он не будет тираном.

– Ты можешь в это верить, Миш, а мне надоело хоронить друзей.

– Кого-то потеряла?

– Они убили одного очень хорошего мальчика, который был в меня влюблен. Потом расскажу может быть.

– Ладно пойдем спать.

Миша выделил ей место в холле на диванчике и выдал белье.

– Справишься? – спросил он.

– Конечно.

Интеллигентская кухня депутата Тихонова была довольно приличных размеров, метров пятнадцать квадратных, и имела эркер. Здесь и собрались все за завтраком, который в связи с объявленным генералом Стасовым выходным днем пришелся примерно на полдень.

Старший сын Тихонова жил отдельно, так что, кроме хозяина, присутствовал только младший: Захар девятнадцати лет. И жена Миши Алина.

Алина была подтянутой дамой лет сорока и тоже признавала только обращение на «ты» и по имени. А Захар оказался мальчиком с детским лицом, усиками над верхней губой и первыми намеками на бакенбарды. Он тут же посмотрел на Веру восторженными глазами Жени Соболева, но был так мил и застенчив, что Вера тут же дала ему телефон.

Интернет был полон видео с разгона палаточного городка: избиения, крики, гематомы и переломы защитников, интервью с ними, российский флаг, содранный с палатки и растоптанный ОМОНом. Потом он же измятый, изорванный, со следами сапог.

– А полицаи не в курсе, что это знамя их родины? – поинтересовалась Вера.

– Думаю, им все равно, – вздохнула Алина. – Делают, что приказали.

Телевизора у Миши не было, но мессенджеры докладывали, что «Лебединое озеро» до сих пор по всем каналам, а в новостях только подготовка похорон.

Миша молча пил кофе, уже вторую чашку, и почти не ел. Ночью произошло еще одно событие, более значимое для него, чем разгром палаточного городка: почти одновременно снесли шатер Съезда независимых депутатов в Серебряном бору. Ночью его никто не охранял. Да и что там было брать, кроме пластиковых стульев! ОМОН приехал около трех, спустил ткань и вывез всю мебель. Миша в который раз смотрел ролик с падающими опорами и кусал губы.

– Нам надо захватывать телестудии, – сказала Вера.

– Ань! Да, кто сейчас телевизор смотрит?

– Смотрят, Миш. Во время любой дискуссии в интернете с любым сторонником режима, если ты не будешь настаивать на своем, а попытаешься докопаться до источников бреда, который он несет, он в конце концов расколется и ляпнет что-нибудь вроде: "Так это же крутят в новостях по всем каналам!" Да, он может потом в интернет залезть за подробностями, но и гуглить будет то, что ему по телевизору показали. И на сайт зайдет того же «Первого анала» или «Параша врет». Потому что других не знает. Потому что даже в поисковой выдаче любого отечественного поисковика – тоже только эти. А не отечественный неудобен и непривычен.

Они живут в другом информационном поле, Миш, у них другая картина окружающей действительности, не имеющая отношения к реальности вообще. Нам надо сломать эту картину. Не факт, что они будут благодарны. Настоящая реальность, куда менее оптимистична, чем телесказка, и не будет льстить им. Она не сахарку подложит, а опрокинет мордой в говно. Но иначе никак. Революции побеждали только в тех странах, где оставалось хотя бы частично свободное телевидение.

– Почта, телеграф, телефон – ленинский план вооруженного восстания, – усмехнулся Миша.

– Ленинский план устарел, но что делать известно. Достаточно просто залезть в Википедию и прочитать историю парочки современных революций. Вопрос не в том, что делать, и даже не в том, как. Вопрос в том, кто. Кто первым решиться нарушить закон, и пойдут ли за ним люди. Потому что любая революция – это сплошное нарушение законов того режима, против которого ее поднимают. А потом будут другие законы.

– В Великой хартии вольностей было право на восстание.

– В конституциях США и Франции до сих пор есть. Только не в Российской!

– Авторы слишком не хотели повторения 1917 года и боялись русского бунта, вот и не внесли.

– Очень зря.

– Все равно закон будет нарушен. И могут не поддержать, даже свои. Испугаются и повяжут, как провокатора.

– Но, если не испугаются, мосты будут сожжены, Миш. Как только мы объявим запись в отряды самообороны, мосты будут сожжены. Как только мы захватим Останкино, мы сожжем то, что еще останется. И отступать будет некуда.

Тихонов отхлебнул кофе и поморщился: он давно остыл.

– Затащил домой экстремистку, – улыбнулась Вера.

– Думаешь, кишка у меня тонка? – спросил он.

– Ну, почему обязательно у тебя? Неважно, кто объявит. Найдите того, у кого потолще.

– Нам даже собраться негде.

– Неважно, где вы соберетесь: на пляже, в зале для игры в мяч, на площади под открытым небом. Центр власти будет там, где вы соберетесь. Вы только соберитесь!

– Место имеет значение. Народ воспринимает, как власть, то, что в центре.

– Не все сразу. Будете в центре, со временем.

За ночь было задержано более пятисот человек. Несколько десятков увезли с травмами в больницы.

– Бывало и побольше, – прокомментировала Вера.

– Так не избивали, – заметил Тихонов.

– Избивали, Миш. Это народ у нас отходчивый, и память короткая.

Алина все-таки посмотрела Верины следы от побоев и изрекла, что все-таки хорошо бы сделать рентген.