Олег Волховский – Список обреченных - 2 (страница 8)

– Я даже слышать об этом не хочу… да, тоже самое.

– Женя этого не заслужил. Кроме нового завета, существует Ветхий, и там несколько радикальнее по отношению к преступникам. Понимаешь, иногда убийство не нарушение, а исполнение заповеди.

– Да, я понимаю, о чем ты. Но никто из тех, кого вы убили, не представлял непосредственной опасности для окружающих, их не надо было срочно останавливать. Так что насчет заповедей здесь спорно. Это, во-первых. Во-вторых, психокоррекция – не наказание, я устал говорить об этом.

– Угу, это просто так выглядит!

– Анджей, ничего, кроме моей клинки ему не грозит. Россия исключена из Интерпола, и по запросам вашей страны у нас уже лет тридцать никого не выдают. Кроме добровольного согласия тут вообще ничего быть не может.

– А потом тяжелые препараты.

– Да, не без этого. Ну, не надо было доводить до такой степени. Ненадолго тяжелые препараты. Ему много не надо.

– Женя просто переживает из-за Дамира.

– Слишком переживает. И ты его не удержишь. Пожалей парня. Отошли его ко мне, пока он еще готов тебя слушаться. Пока ты для него еще авторитет.

– И что ты с ним сделаешь?

– На ключ запру для начала.

– Как? Ему же ничего не грозит! Только что речь шла о добровольном согласии. Все преступления совершены за пределами Соединенного Королевства, он российский гражданин, и от его действий пострадали российские граждане на российской территории. И наша власть даже не хочет это признавать. Так что он вообще вне английской юрисдикции.

– Для психокоррекции – да, добровольное согласие. Начет ограничения свободы есть другое решение. Точнее будет. У нас в Парламенте лежит закон о потенциально опасных гражданах. Ничего страшного, конечно. Нельзя наказывать без вины. Нельзя против воли делать коррекцию без приговора. Но браслет наденут и будут контролировать, несмотря на всю экстерриториальность и неподсудность твоего друга. Для английских же граждан потенциально опасен.

– Для английских? Не думаю. У вас же суды нормальные, Крис. Пошлют тебя с такими предложениями.

– Зато у нас судьи не всегда выключают эмоции. Могут просто пожалеть.

– Принят кстати закон?

– Нет пока. Но будет. Нисколько в этом не сомневаюсь. До приговора Дамиру я Женю удержу. А там, с его замечательной картой, запру, не сомневайся.

– Удивительно, что ты мне этого не предлагаешь.

– Уже предлагал. И мое предложение остается в силе. Просто у тебя состояние стабильно тяжелое, а у Жени экстренное.

– Хорошо, я подумаю. Относительно Жени.

Крис вздохнул.

– Надеюсь, что ты меня услышал.

Руслан Ермилов оказался программистом из Екатеринбурга. Очень таким типичным: полноватым, с круглым лицом и даже в очках.

Для подсудимых из столицы Урала поставили отдельную клетку, где их должны были допрашивать, причем, именно клетку, а не «аквариум». Туда Руслана и завели, так и не сняв наручники.

– Подтверждаете ваши показания, данные на предварительном следствии? – спросила прокурор.

– Нет, – сказал Руслан.

И застенчиво улыбнулся.

– С чем связано то, что вы меняете показания? – спросила Елена Бондарь.

– С тем, что здесь меня слышит не только следователь, который их сочинил.

– Вы не отказывались от показаний.

– Теперь отказываюсь.

– Почему только теперь?

– Потому что до этого все мои отказы следователь рвал и выбрасывал в мусорное ведро.

– Но вы сознались в соучастии в убийстве губернатора! Показания подписаны вами?

– Подписаны мной. Правда, рука там не очень твердая.

– Вас что, напоили?

– Увы! Господа из СБ предпочитают методы подешевле. После дюжины ударов электрошокером уже совершенно пофиг, что подписывать.

– Следите за речью. Здесь суд!

– Суд выносит замечание подсудимому! – вмешался судья.

– Извиняюсь, – сказал Руслан. – Совершенно все равно, что подписывать.

– Вы не заявляли о пытках! – взвилась прокурорша.

– Теперь заявляю, – сказал Руслан.

– Почему только сейчас?

– Потому что ко мне не пускали нормального адвоката. А государственный сидел, как неживой и подписывал все, что скажет следователь. Знаете, после чего пустили?

Он поднял руки в наручниках, вывернул их ладонями к публике и сжал кулаки. Вдоль обеих рук, от запястий по предплечьям вились неровные длинные шрамы.

– Прекратите! – прикрикнула прокурорша.

– Почему? – невинно поинтересовался Руслан. – Что вам не нравится?

– Суд выносит вам замечание! – сказал судья и стукнул молотком. – Прекратите!

– Ну, что ж, – хмыкнул Руслан. – Не смею шокировать.

И опустил руки.

Дамир знал, откуда берутся такие шрамы и как их себе нанести. В тюрьме просветили. Это не очень опасно, если тебя не бросят умирать. Он знал, как сделать заточку и пронести ее в суд. В общем-то тоже не очень сложно, если карта не под мониторингом. А бывает и под мониторингом проносят, если психологу пофиг.

Штерну точно было не пофиг. Но и Дамиру пока не приходило в голову.

О попытке самоубийства Руслана он раньше не слышал. Значит, Штерн умолчал. Наверняка было громкое событие.

– Ян, а где Руслан вскрыл себе вены? – тихо спросил он. – В камере или на суде?

– На суде. Мне об этот писали.

– А я впервые узнал сейчас.

– Берегут тебя. А, может, цензура не пропускает.

Теперь этот выход казался Дамиру не таким плохим. На случай обвинительного приговора.

Допрос Руслана еще не был закончен.

– Так вы не признаете причастность к убийству губернатора Артюхова? – спросила прокурорша.

– Нет. К убийству этого гада не имею ни малейшего отношения. То, что он гад, вор и холуй, – да, писал, да, комментировал. Но к тому, что его траванули, – никакого.

– Следите за словами! – проорал судья. – То, что вы сейчас сказали подпадает под статью об оскорблении власти!

– Еще одну? Так меня за это и арестовали. Только оскорбление должно быть в нецензурной форме, Ваша честь. А холуй – слово литературное. То же, что лакей.

– «Холуй» – это вообще клевета.

– То есть он не был официально нанят лакеем этой власти? А говорили, что губернатор.