Олег Волховский – Список обреченных - 2 (страница 15)

Они подошли к высокой готической колонне, украшенной скульптурами.

– Памятник англиканским священникам, сожженным при Марии Кровавой, – сказал Андрей. – Все-таки приятно, что не только у нас ставят памятники жертвам репрессий.

– А когда Мария Кровавая умерла, народ танцевал на улицах, – блеснул эрудицией Женя.

– Надеюсь, и мы попляшем, – улыбнулся Альбицкий.

– Главное, чтобы не в петле, – мрачно заметил Кир.

Здесь была назначена встреча с Крисом. Он взялся сам проводить гостей, чтобы не заплутали в волшебных оксфордских переулках.

Вот и он в неизменных шортах и футболке.

Утром был дождь и холодный ветер, а теперь жара. В Лондоне не климат, в Лондоне – погода, как у нас где-нибудь на Урале, так что кутаться в свитер и раздеваться до футболки иногда приходится по нескольку раз в день.

Но местное население обычно не заморачивается и ходит в майках и шортах в любую погоду, независимо от показаний термометра.

– Ну, пойдемте, – сказал Крис. – Игорь у меня бывал и не заблудится.

– Да, конечно, спорить не буду, – сказал профессор Игорь Юрьевич Бутицкий, – вы ведете себя значительно приличнее и «Народной расправы», и «Народной воли» и, тем более Боевой организации эсеров.

Профессор имел обширную лысину в обрамлении седых волос, круглое лицо с крупным носом и квадратные очки.

На столе стоял чай, мясной пирог и даже традиционный английский пудинг. За столом, кроме Игоря Юрьевича, расположились Альбицкий, Соболев, майор и Крис. Андрею положительно нравились эти интеллигентские посиделки.

– Мы вообще не о том, Игорь Юрьевич, – сказал Альбицкий. – Ну, какая «Народная расправа»? Мы не убиваем по принципу: этот человек мешает революции. Мы вообще революцию не готовим. Даже не уверен, что расшатываем ситуацию. Мы казним только по приговорам, после расследования и суда, а не потому что нам так захотелось. И довольно мало. И ни один случайный человек не пострадал!

– Это вам везет.

– Просто мы не используем динамит.

– А Дамир?

– Не от нас. Не перекладывайте с больной головы на здоровую. Это полностью вина диктатора.

– Разборчивые убийцы, – хмыкнул Бутицкий. – Русский терроризм и начинался с таких «казней». Только после разборчивых убийц с револьверами и кинжалами пришли неразборчивые с бомбами и динамитом, которым было все равно, сколько человек погибнет. Что значат какие-то несколько сотен жизней по сравнению с грядущим счастьем человечества!

– Мы не занимаемся подобными расчетами. Да и о грядущем счастье не мечтаем, нам бы только немного свободы и немного справедливости.

– И тирания безразлична? Пусть правит диктатор?

– Не безразлична. Но мы бы и тирана пощадили, не будь он людоедом. И пусть десятки людей, убитых по его приказу, останутся не отмщены, в том числе моя жена и мой друг. Личная месть – не главное. Лучше бы вообще без нее. Вот, у Жени нет мотива личной мести, и он гораздо чище меня.

– Андрей, вы не представляете, насколько ваши слова похожи на слова ваших предшественников!

– Неужто Нечаев?

– Именно: «Катехизис революционера». Личная ненависть и мщение – это плохо. Должна быть одна цель – беспощадное разрушение.

– У нас нет этой цели. Ни разрушения, ни беспощадности. Щадим, знаете. Даже больше, чем следует.

– Вы – может быть. Но вами не кончится. Вы знаете, сколько во время терактов гибло случайных людей, «мелких сошек», судьба которых никого не интересовала?

– Подозреваю, что много, но мы очень аккуратны.

– Только с 1901 по 1917 год в терактах погибло 17 тысяч человек!

– А мы никак до дюжины не доберемся.

– Доберетесь, к сожалению. И, думаю, что скоро.

– Я мораторий объявил, – сказал Альбицкий. – Ни одной казни, пока Дамир жив. И слово держу. Вот и посмотрим, кто из нас террорист. Пойдет диктатор на то, чтобы сохранить жизнь ни в чем неповинному мальчишке, чтобы остановить насилие, или на все наплюет.

Профессор вздохнул и отпил чаю.

– Поймите, Игорь Юрьевич, – сказал Альбицкий. – Мы не приморские партизаны. Мы не убиваем, кого попало: ни полицейских, ни судейских, ни чиновников. Даже, если человек служит этой власти, нам нужны очень веские основания, чтобы его приговорить. И это всегда его личная вина в совершенно конкретных преступлениях, а не принадлежность к какой-то группе или абстрактная опасность для революции. Мы не строим свое революционное правосудие. Мы строим правосудие вообще. И не потому что правосудие тирана нам не нравится, а потому что его нет в принципе.

– Ну, есть… иногда, – возразил Бутицкий. – В уголовных делах.

– Угу! Изредка в уголовных делах, когда ни у кого нет ни политического, ни экономического интереса, и судья не поленился разобраться вместо того, чтобы переписать обвинительное заключение в приговор. Счастливое исключение из правил. Но в правосудии «иногда» не работает. Правосудие либо есть, либо нет.

– Вы слишком максималист, Андрей. Даже здесь, в Англии, суды не идеальны, несмотря на всю независимость и старые традиции.

– Я не об идеале, я о минимальном соответствии понятиям о справедливости. Вы, кстати, почему в эмиграции? Что вас заставило уехать?

– Ну, как? Статья об оправдании терроризма.

– Супер! Вы мне сейчас полчаса очень красноречиво оправдывали терроризм. За такое же?

– Примерно. В моей книге целая глава посвящена случайным жертвам и недопустимости насилия.

– И не спасло?

– Понимаете, я же историк, Андрей. Я не могу писать о террористах, как о патологических злодеях с непонятными мотивами. Я пишу о людях, а значит об их вере, убеждениях, целях и намерениях. Иногда благих. У нас считают: значит, оправдываю. А я просто пытаюсь разобраться и предостеречь. Понять причины. Указать власти на ошибки, посоветовать свернуть с того пути, который уже привел к большой крови.

– Слышат?

– Нет. Ну, вы же видите. Идут проторенной дорожкой по следам российских властей позапрошлого века, как по рельсам, никуда не сворачивая. Те сначала выгнали из университетов «неблагонадежных», чем создали целый класс профессиональных революционеров, ушедших агитировать «в народ», потом арестовали Чернышевского, сфабриковали против него улики и отправили на каторгу, потом начали арестовывать и отправлять туда же мирных агитаторов из бывших студентов. Эти, которые наши современники – ну вы знаете! Найдите десять отличий.

– Мы другие.

– Вы идете по стопам их оппонентов. И тоже след в след!

– Нам не оставили возможности для мирного сопротивления. Все запрещено: любая критика властей, даже на уровне эпитетов (ибо оскорбление власти), любая оппозиция, любые собрания, даже пикеты.

– Им тоже. Знаете, что сказал по этому поводу Милюков? Всякое революционное движение, не приводящее к цели, заканчивается террором. Они тоже разочаровались в мирном сопротивлении и решили подстегнуть неповоротливого осла истории. К чему привело – мы проходили.

– Понимаю, но у нас есть край, моральные ограничители и границы, за которые мы не заступим.

– Это сейчас. А, если придете к власти?

– Мы не придем к власти, потому что мы от нее откажемся. Для нас власть – табу, потому что у нас кровь на руках.

Бутицкий покачал головой.

– Вот тогда и посмотрим, хватит ли вас на то, чтобы отказаться.

– Посмотрим. Кстати, у меня к вам предложение, Игорь Юрьевич. Только не отказывайтесь с порога.

– Что за предложение?

– Я предлагаю вам войти в состав Суда Присяжных Лиги. Увидите все изнутри.

– Я не юрист.

– Присяжный и не должен быть юристом.

– Я принципиальный противник смертной казни.

– Вы не один такой. Часть присяжных – ваши единомышленники. Вы знаете, иногда голосуют «за». У нас такие подсудимые, что иногда трудно придерживаться принципов.

– Значит, слабые принципы.

– Человек с сильными принципами нам бы очень пригодился.

– А, кто еще в вашей коллегии присяжных?

– Я не могу разглашать их имена. Но вам будет не стыдно такого соседства.