Олег Волховский – Четвертое отречение 1 (Апостолы) (страница 16)

Я таинственно улыбнулся.

– Кто бы он ни был – книга лишь бледное отражение его самого. Она вас впечатлила? Умножьте это на тысячу, и вы увидите только бледную тень Господа.

Все как-то замолчали. Я взглянул на Марка. Он допивал мое вино, причем перед ним стояли еще два пустых бокала. Когда он успел, ума не приложу.

– А что ваш друг молчит? – раздался голос какого-то неисправимого скептика. – Что он знает об Эммануиле?

– Я умру за него! – проговорил Марк чуть заплетающимся языком и оглядел зал горящими глазами. И, кажется, это произвело большее впечатление, чем все мои разглагольствования. Зал затих.

На обратном пути до электрички мне чуть не пришлось тащить Марка на себе. Это при том, что я все-таки несколько субтильнее. А он, сволочь, все порывался запеть и взмахнуть рукой, как актер на сцене. Я вздохнул с облегчением только, когда, наконец, усадил Марка на красный бархат (или что-то в этом роде) мягких сидений Шнельбана.

Когда на Зюйдбанхофе мы вышли из электрички, к нам сразу подвалили штук пять боевичков и потребовали документы. Если бы Марк был в рабочем состоянии, я бы послал их весьма далеко, даже не задумавшись. Но Марк был не функционален, и я счел за лучшее подчиниться. Эти самые долго изучали наши паспорта, сверяя тамошние фото с нашими физиономиями, и наконец приказали следовать за собой.

– Это почему? – возмутился я. – У нас все в порядке!

– Ваш друг пьян!

– Ну и что? С каких это пор Вена стала городом трезвенников?

– Ну и что? – вяло повторил Марк и с вызовом взглянул на боевичков мутными глазами.

– С тех пор, как к власти пришел Всеавстрийский Католический Союз, – спокойно пояснили мне, проигнорировав вопрос Марка. – Пошли!

И я покорно поплелся за боевичками, надеясь, что надолго это не затянется. А Марка так вовсе подхватили под руки. Нас довели до полицейского участка и там, вместо того, чтобы отпустить, погрузили в машину и привезли, куда бы это вы думали? Правильно. Тьфу, черт! С тех пор, как я услышал о новом пророке, я только и делал, что сидел в тюрьме!

На следующее утро Марк протрезвел и сосредоточенно курил в форточку, стоя на кровати у окна. Впрочем, это не спасало. Все равно табаком воняло на всю камеру. Вот напасть, оказаться в одной камере с курильщиком!

– Вот, если бы не твое пьянство! – начал упрекать я.

– Ха! Ты что действительно думаешь, что они отлавливают тех, кто навеселе, и развозят их по тюрьмам? Ерунда! Да эти ребята закладывают побольше моего.

– Так в чем же дело?

– Ты что еще не понял? – он зло стряхнул пепел прямо на одеяло. – Нас ждали. Именно нас. Нас кто-то выдал.

– Ну и кто?

– Да хоть твой любимый Якоб. Или дружки его. Или папочка. Или дружки папочки, – он пожал плечами и отвернулся к окну. Я вздохнул.

Глава 7

На следующее утро нас разбудили ни свет, ни заря, вытолкали из камеры и куда-то повели. В результате мы оказались в большой комнате с зарешеченным окном, освещенной противным утренним электричеством. Я взглянул на людей, сидевших перед нами за длинным широким столом и сразу все понял.

– Инквизиция, – шепнул я Марку. Он усмехнулся.

– А ты говорил «пьянство»!

Председательствующий, полный лысоватый человек в белой сутане, подпоясанной вервием, положил перед собой несерьезную какую-то бумажку, наполовину исписанную шариковой ручкой и начал читать.

– Ты, Петер Болотоф, и ты, Марк Шевтсов, обвиняетесь в ереси и пособничестве врагу католической церкви, гнусному еретику, именующему себя Эммануилом Первым и Господом. Мы объявляем вам, что сегодня на площади святого Штефана состоится святое аутодафе, и вы будете переданы светским властям для наказания.

– Но мы российские граждане! – воскликнул я. – Вы не имеете права! У нас дипломатические паспорта!

– Дипломатические паспорта, выданные Эммануилом? – усмехнулся инквизитор. – Его изображение сгорит сегодня еще раньше вас.

– Но, где следствие? – не унимался я. – Где суд? Так не делают! – я посмотрел на Марка, ища поддержки. Он был спокоен, как десять танков.

– Следствие излишне, – жестко прервал лысоватый. – Для приспешников Эммануила – один приговор – смерть, и мы не собираемся откладывать его исполнение. Вы хотите исповедоваться перед казнью? Это облегчит вашу участь. Костер будет заменен удушением.

– Костер???

– Не думаю, что светские власти будут столь милосердны, что прислушаются к нашей просьбе поступить с вами возможно более кротко, – усмехнулся инквизитор. – Но вряд ли они решатся на пролитие крови. Так вы собираетесь исповедоваться?

Я смешался. Уж больно не хотелось исповедоваться этим гадам. Но костер! О, Боже!

– Мы не будем исповедоваться ни одному священнику, не признающему Эммануила нашим Господом, – раздался ровный голос Марка. – Только Господь достоин выслушать наши исповеди. Мы поклялись служить ему, и он – наш государь и духовник.

Я уже открыл рот, чтобы немедленно возразить, чтобы выкрикнуть, что Марк не имеет никакого права решать за меня, что да, я непременно исповедуюсь. Но я взглянул на своего друга и промолчал.

Только, когда на нас стали надевать льняные балахоны с изображением мечущихся в огне бесов, Марк несколько потерял самообладание.

– Что это за маскарад? – пробурчал он.

– Это, кажется, санбенито, – вздохнул я. – Одежда осужденных на сожжение.

– А, – сразу успокоился Марк и взял в руки свечу.

Мне тоже пихнули зажженную свечу и она, признаться, несколько задрожала в моих руках.

– Не дрейфь, Петр, – тихо сказал Марк. – Смотреть тошно. Они торопятся, значит боятся.

– Чего? – обреченно спросил я.

– От страха ты совсем разучился соображать! Если позавчера Господь был в Моравии, как ты думаешь, где он теперь?

– Во всяком случае, не так близко, если они надеются провести аутодафе. Между прочим, долгая церемония.

– Ты маловер, Петр, как все интеллигенты. Если Эммануил – Господь, а мы – его апостолы, разве он позволит нам погибнуть?

– А ты знаешь, что стало с апостолами Христа?

– Что? – заинтересовался Марк.

– Они были казнены. Все, кроме Иоанна.

– Но не раньше, чем он сам, – жестко заметил Марк. – И они его предавали, – он выразительно посмотрел на меня, – а не он их.

Тем временем нас вывели на улицу и поставили в конце весьма внушительной процессии осужденных. Впрочем, свечи были только у нас, и остальные несчастные бросали на нас испуганно-сочувственные взгляды. Я облизал губы. Я не помнил, что означают эти самые свечки, но, явно, ничего хорошего.

За нами пристроились инквизиторы во главе с высоким парнем в лиловой мантии, и нас повели по улицам Вены. Над городом разливался благовест. Нежные голоса колоколов старинных церквей сплетались с басовитым пением Пуммерина, огромного колокола на башне святого Штефана. Пуммерин приближался. Нас вели туда.

Впереди, в толпе «примиряемых с церковью», я увидел несколько буржуа из хойригера и отца Якоба. Он шел босым, с непокрытой головой, и изредка бросал на меня косые взгляды. Самого Якоба и его анархистов не было. Верно, успели смыться.

Враги Господа просто посходили с ума. Пытки! Казни! Сколько веков этого не было! Верно сам Бог-Отец лишал разума противников своего Сына, чтобы люди отвернулись от них, и его путь был легким.

На Штефансплац уже был выстроен помост с обезьянником, как в полицейском участке. Ясно – это для нас. У инквизиторов он назывался более романтично: «клетки для покаяния», но сути это не меняло. Рядом располагались кафедры для произнесения проповедей и чтения приговоров, а за помостом – два столба с заготовленными хворостом и дровами – будущие костры… Еще дальше – синий автобус с надписью «TV» и толпа журналистов. Я брезгливо поморщился.

– Марк, кажется, они собираются это транслировать.

– Кто бы сомневался! Но вот, что они будут транслировать, это мы еще посмотрим.

– Марк! Костры уже сложены! И один из них твой. Неужели ты еще надеешься?

Марк вздохнул.

– Костер не зажжен, и я еще не на костре.

Справа от помоста был возведен амфитеатр, ступеней в двадцать пять, покрытый коврами. Не иначе его притащили с ближайшего стадиона, а ковры – из оперы. Симметрично ему был выстроен еще один амфитеатр, вероятно, того же стадионного происхождения, но без ковров. И нас, то есть осужденных, рассадили там. Напротив расположились инквизиторы во главе с длинным парнем в лиловом (неужто Великим Инквизитором!). Туда же внесли знамя инквизиции, красное, бархатное с изображением меча, окруженного лавровым венком, и фигурой святого Доминика.

Началась обедня.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, – произнес священник, и мне к горлу подступила тошнота, уже знакомая по собору святого Штефана, и голова слегка закружилась. Я посмотрел на Марка. Он был бледен. Возможно, чувствовал то же самое.

Хвала Господу, мессу довели только до евангелия. В этом месте епископ взошел на кафедру, и началась проповедь.

– Бог веками терпел наши беззакония, равнодушие к хуле на него и преступную снисходительность к еретикам. Но сегодня настал день гнева! Посмотрите на этих преступников, собранных здесь, как в долине Иосафата, когда Господь придет судить живых и мертвых…

– Он уже пришел! – выкрикнул Марк. – И, прежде всего, он будет судить вас!